В общем, где-то в начале речи председателя избирательного комитета я привычно ушел в астрал и пропустил большую ее часть.
Для решения вышеобозначенных проблем избирательным комитетом было организованно экстренное межведомственное совещание, в котором участвовали все отделы ИКОТы, имеющие хоть какое-то отношение к пустыне - от отдела следствия-дознания, до картографического отдела. Ну, и наш, среди прочих. Мы же там ходим чего-то, значит, знаем, наверное...
Задействованы в этом мероприятии были не только начальники и руководители, а вообще все служащие этих отделов, благодаря чему совещание превратилось в занимательное представление. Актовый зал. Руководители отделов - на сцене. Обсуждают, предлагают решения. А на зрительских местах - их подчиненные. Наверное, чтобы болеть за своих начальников. Я пытался болеть за своего, но семьсот двадцать восьмой начал сдавать позиции, как только оказался камнем. Да и вообще, у меня пропал интерес к совещанию после того, как прозвучало предложение объявить кабинку в международный розыск.
Примерно через полтора часа кто-то из зала выкрикнул, что можно было бы организовать экспедицию за этой кабинкой. Вернее - за боксом с голосами. Через пятнадцать минут предложение было одобрено. Еще через сорок решили, что будет нецелесообразным отправлять людей прямо сейчас, что лучше, наверное, переждать бурю. А пока можно, собственно, организовать экспедицию, этим займется распределительный комитет.
Вот и славно!
После совещания межведомственного каждый отдел собрался на свое, внутриведомственное, целью которого было назначить добровольцев в поход за бюллетенями.
- Избиркому нужно, пусть они и идут всей толпой, - убежденно говорит Сенька. - Я никуда переться не хочу, у меня здесь работы - во! - он поднимает глаза к потолку. Андрей раздраженно косится на него, но поддерживает:
- Кстати, ни у кого из нас полномочий на вскрытие или транспортировку бокса нет. Так что да, как минимум представитель избиркома необходим.
- А от них уже есть представитель. Перепейко, А. В. Вот, - Петр Тимофеевич демонстрирует нам какую-то бумажку. - Больше они не выделят, говорят, мол, у них сейчас работы много.
- Да какой там много...
- Как-как? - я перебиваю Андрея. - Пере...
- Перепейко, - повторяет Тимофеич.
- Вызов принят! Я бы с радостью!
- Что?
- Ну, так... Перепил бы!
Я с улыбкой обвожу всех присутствующих. Шутку никто не оценил, из-за чего она становится еще смешнее. Бывает иногда у меня то мазохистское чувство удовольствия под непонимающими взглядами. Я прыскаю и откидываюсь в кресле.
- Тут не шутки, - недовольно бурчит Петр Тимофеич. - Сейчас тебя назначу, в пустыне посмеешься.
- Назначайте, - легко соглашаюсь я. - Я как раз хотел вызваться. Назначайте.
***
Старые, выцветшие на солнце и потертые сотнями километров крови и пота сапоги шуршат песком, шуршат тихо, но уверенно, как койот, обходящий свою жертву, готовящийся напасть. Этот шорох сухой и хриплый, как дыхание смерти на шее, к которой уже приставлен нож.
Уже не молодой стрелок покинул еще один город, оставив за спиной трупы и кострища. И теперь направляется в следующий, в поисках работы - достаточно опасной и достаточно грязной, чтобы быть уверенным - никто не выполнит ее лучше него.
За ним идет музыка, ровесница войны - хлопки тяжелой от металла кобуры о бедро, будто стук барабанов, издевательски хохочущих над соседним племенем и яростно воспевающих свое.
Его лицо - тень под широкополой шляпой с тлеющим у губ огоньком и развевающимся позади дымком. Его руки - беспокойные дети, которые могут заснуть лишь в обнимку с любимой игрушкой - рукояткой тяжелого револьвера. Лицо и руки - вот и все, что нужно мужчине. Все, что нужно смерти.
Идти еще долго - впереди еще целые дни волдырящейся шеи и красной спины, целые ночи далекого волчьего воя и ядовитых гадов, сползающихся к ночному костру. И мили за милями ноющих и звенящих ног.
А потом - пару часов отдыха в прохладе салуна, с ледяной кружкой пива в руке. Может быть, несколько часов тревожного сна с головой продажной любви на плече. В лучшем случае - сутки затишья перед бурей.