— Ты скотина! — закричал Поль, чувствуя, как его кожа покрывается холодным потом. — Отпусти меня прямо сейчас, и я никому ничего не скажу. У меня есть друзья, которые найдут тебя, долбаный ублюдок! Я им рассказал, куда отправляюсь! Они вычислят тебя по компьютеру, глупый козел!
Никакого ответа, если не считать болезненных ударов в груди. Изображение на экране, моргнув, сменилось, и Поль увидел себя самого, тщетно бьющегося в путах, разглядел свое лицо. Он не стал терять время, гадая, почему у него на голове длинный волнистый парик, который призван придать ему сходство с волосами Иисуса. Юноша сразу же понял это.
— Помогите! — заорал Поль, глядя на то, как невидимая камера движется вдоль его собственного тела. — Кто-нибудь, помогите же!
Хименесу не было дела до того, где находится камера, кто его снимает. Нет, у него осталась только одна мысль: «Спасите меня, вытащите отсюда, или я умру, мать вашу!»
Поль судорожно дергал путы, с нарастающим ужасом следя за тем, как камера перемещается по его телу. Разглядев ремень, стянувший ему грудь, он напрягся изо всех сил. Тут у него в боку открылась рана, и по ребрам потекла красная струйка. Парень непроизвольно затих. Боли не было, но он почувствовал на руках что-то теплое и липкое. Поэтому еще до того, как камера дошла до них, Поль уже понял, что увидит, и заплакал.
— Господи, пожалуйста! — взмолился юноша, охваченный тошнотой при виде зияющих ран в ладонях. — Не надо, пожалуйста! Я исправлюсь. Обещаю! Я не хочу умирать, желаю вернуться домой. Господи, даю слово!
Поль забился в судорожных конвульсиях. Отрава и страх, разлившиеся по его жилам, теперь превратились в нечто единое. Глаза парня готовы были вот-вот лопнуть. Он попробовал их закрыть, удержать в глазницах, но не смог устоять перед невидимым прикосновением откуда-то сзади.
— Смотри дальше, — сказал Крис и нежно положил пальцы Полю на веки, не позволяя им закрыться. — Ты все поймешь и станешь свободным.
Изображение на экране остановилось на ступнях Хименеса, дергающихся, залитых кровью из ран, которые пробил в них Скульптор. Поль попытался повернуть голову, оторвать взгляд от того надругательства, которое было совершено с его телом, однако слезы, навернувшиеся на глаза, казалось, лишь сделали образы более четкими.
— Господи, пожалуйста!.. Я не хочу отправляться в ад.
В тот самый момент, когда его обессиленное сердце остановилось, не выдержав последнего прилива адреналина, смешанного с ужасом оказаться во власти резца Скульптора, душа Поля Хименеса улетела на крыльях.
Никто не знает мое имя.
Глава 22
Вся в слезах, Кэти Хильдебрант закрыла переносной компьютер и выключила ночник. Было уже поздно, и она устала.
«Слишком утомилась и, может быть, чересчур дала волю чувствам», — подумала Кэти.
Однако, несмотря на то что трезвый голос нашептывал слова утешения, она не могла избавиться от острой боли в сердце, вызванной прочтением электронной версии «Провиденс джорнал» с рассказом о похоронах Томми Кэмпбелла. Больше всего ее тронуло не то, что «Бостон ребелс» в полном составе прилетели в Уэстерли на церемонию прощания с закрытым гробом, на которую были приглашены только близкие, не то, что в некрологе были приведены слова лучшего школьного друга Кэмпбелла: «Он добился славы, покоряя мяч, но всю свою жизнь покорял сердца». Нет, у Кэти вызвали слезы две последние строчки заметки, маленькое примечание, добавленное напоследок, с упоминанием о скромных закрытых похоронах, также состоявшихся в воскресенье утром в Кранстоне.
Заливаясь слезами, Хильди заснула с мыслями о маленьком Майкле Винеке, под назойливый голос, звучащий в подсознании и вопрошающий, читал ли эту статью Микеланджело-убийца. Этот же голос язвительно напоминал: «Вот видишь? Он был прав!», одновременно взывая: «Мир, стыдись того, что не увидел за Вакхом сатира!» Но Кэти все разглядела. Она сидела в церкви Святого Марка и думала о Винеках, а перед ее глазами стояло искаженное лицо, жуткая ухмылка сатира, лакомящегося украденным виноградом. Да, Хильди видела его слишком хорошо, парящим перед глазами в темноте спальни для гостей дома Поулков, так же отчетливо, как если бы забралась с фонариком в гроб Майкла Винека.
Вскоре после полуночи Кэти проснулась. Ей снилась ее мать. Сердце Хильди все еще колотилось от стремительного бега по улице и встречи с грузовиком, едва не закончившейся столкновением.
«Мама должна была забрать меня из школы, — подумала Кэти. — Но она проехала мимо в этом странном длинном черном лимузине. За рулем сидел кто-то еще, а мать что-то крикнула мне в окно. Я побежала следом за ней, выскочила на дорогу, но ноги мне отказали. Этот грузовик точно убил бы меня, если бы я не проснулась».
Несмотря на то что Кэти часто думала о матери, вспоминала ее, та почти никогда ей не снилась. Как ни пугали ее воспоминания о встрече с «Вакхом» Микеланджело-убийцы в Уотч-Хилле, которые вот уже две недели были постоянными спутниками Хильди в темноте спальни, но этот странный кошмарный сон подействовал на нее так сильно, что она зажгла свет.
Взгляд Кэти упал на «Спящих в камне» на ночном столике. Сон мгновенно испарился, оставив после себя осадок страха. Сама точно не зная почему, доктор Хильдебрант непроизвольно раскрыла книгу на странице, заложенной вчера вечером, одной из нескольких, которые она отметила в надежде позднее отыскать ключ к рассудку Микеланджело-убийцы.
В верхней части страницы была помещена детальная фотография Ночи, одной из шести мраморных фигур, которые Микеланджело изваял в 1520–1534 годах для капеллы Медичи в церкви Сан-Лоренцо во Флоренции, точнее, для гробниц герцогов Джулиано и Лоренцо Медичи. Два мраморных фасада были практически идентичны по замыслу, каждый с идеализированной мраморной статуей владыки города, сидящего в неглубокой нише над саркофагом с его останками. На резных крышках обоих гробов возлежали по две обнаженные аллегорические фигуры. Ночь и День у Джулиано, Вечер и Утро у Лоренцо.
Текст, к которому подсознательно обратилась Кэти, гласил:
«Что касается Ночи, исследователи долго ломали голову относительно необычной формы левой груди фигуры. Как я уже упоминала при обсуждении пропорций „Римской пьеты“, искусствоведы, а в последнее время даже специалисты по пластической хирургии выдвигают предположение о том, что Микеланджело был совершенно незнаком с обнаженным женским телом и нисколько не заботился о том, чтобы правильно его воспроизвести. Действительно, как и у всех женских фигур мастера, груди отличаются неестественной формой. Они неуклюже приделаны к бесспорно мужскому телу. Современные исследователи сходятся в том, что необычная форма левой груди Ночи не является следствием эстетической ошибки или некоторой незавершенности работы над скульптурой. Однако недавние исследования, проведенные специалистом-онкологом из Американского центра лечения раковых заболеваний, показали, что эта часть тела Ночи обладает тремя отклонениями от нормы, позволяющими судить о последней стадии рака груди. Речь идет о крупной выпуклости над соском, опухоли на нем самом и участке сморщенной кожи сбоку. Все эти признаки указывают на злокачественное образование в данной области.
Как верно замечает этот признанный специалист в онкологии, никаких подобных аномалий нет на правой груди Ночи, у ее спутницы — Дня — и вообще ни у какой другой женской фигуры, созданной Микеланджело. Следовательно, с высокой долей вероятности можно утверждать, что в качестве модели скульптор использовал женщину, живую или мертвую, с ярко выраженным раком груди, и точно воспроизвел в мраморе все физические дефекты.
Однако, несмотря на точное изображение больного органа, мы, как это ни странно, снова видим обе груди неуклюже приделанными к мужскому телу. Как будто в своем знакомстве с женщиной Микеланджело не пошел дальше узкого и объективного восхваления тех „частей“, которыми различаются полы, так и не смог разобраться, как же эти детали взаимодействуют друг с другом в целом. Затем, опять же, существует теория, что Микеланджело сознательно ваял свои женские фигуры именно такими, почти мужскими, просто потому, что, как мы уже обсуждали выше, он считал тело представителей сильного пола эстетически более совершенным.