Еще я вспоминаю две или три деревянные песочницы. Но нам в них играть не разрешалось. Лариса Пална кричала, что песок холодный, мы простудимся, запачкаемся, а ей за нас отвечать. Мне также запомнились высокие металлические качели — две толстые трубы, уходящие вверх, перекладина над ними и три болтающиеся на цепях деревянные доски. Воспитательница рассказала нам как-то раз, что одна девочка из младшей группы подошла к качелям, когда на них раскачивался мальчик, и доска изо всех сил стукнула ей по лицу. Девочка упала, ударилась затылком, у нее потекла кровь, были выбиты передние зубы, и оказался сломан нос. Вызвали скорую помощь, и девочку увезли в больницу. Поэтому с качелями нужно вести себя осторожно!
История эта, переданная весьма обстоятельно, пустила в мою голову корни дикого страха, да так глубоко, что меня пугала сама мысль оказаться ненароком рядом с качелями.
Когда нас выпускали во двор, я не мог взять в толк, во что тут можно играть. Навесы, песочницы, горка, качели, пароход будто составляли некий замысел, который мне не удавалось разгадать, и я чувствовал себя немного одураченным этими проверенными временем приспособлениями. Дабы никто не заподозрил мою бестолковость, я на всякий случай держался от них подальше. В детских играх я тоже не принимал участия и ходил немного поодаль от всех, держа руки в карманах.
Дома мама иногда читала мне вслух истории про маленьких бродяжек, про Гека, Тома, Гавроша и еще про кого-то, я уже не помню. Их всех, никому не нужных, взрослые постоянно дергали, шпыняли и обзывали хулиганами. А они на самом деле были настоящими героями, добрыми, честными, готовыми в любой момент сняться с места, сбежать. Или, если их обидят, хладнокровно повернуться и, сунув руки в карманы, уйти с гордо поднятой головой. Вот бы мне так! — с завистью думал я и считал их своими настоящими друзьями. Те, кто меня окружал в реальной жизни, вроде Игорька Князева, казались ненастоящими. Мне хотелось сбежать из вонючего детского сада, напоследок поцеловав самую красивую девочку и наподдав воспитательнице под толстый зад.
Но единственное, на что меня иногда хватало, — уйти в другую часть огороженной детсадовской территории и слоняться вдоль забора, пересчитывая прутиком рейки. Иногда я поднимал с земли камешки и швырял их через забор. Но перелезть так ни разу и не решился. И все-таки мне очень хотелось походить на своих настоящих друзей хотя бы внешне. Поэтому я часто разгуливал на виду у всех, держа руки в карманах. Это придавало мне уверенности в себе. Лариса Пална всегда кричала в таких случаях:
— А ну вынь руки из карманов сию минуту! Как хулиган ходишь!
Я обычно тут же делал то, что мне говорили — послушно вынимал руки и, гримасничая, показывал воспитательнице ладони, поднимая их вверх, как фашист, который сдается русским в плен. Не объяснять же ей, в самом деле, про книги, про моих любимых героев, про их приключения. Это все равно, что врагу выдать военную тайну.
Запиханка
В детском саду я любил больше гулять, чем сидеть в помещении. Основное время мы проводили в большой комнате. Ее стены были щедро разрисованы от пола до потолка гигантскими цветами и листьями травы, среди которых порхали бабочки и ползали божьи коровки. Сюда же, в этот волшебный пейзаж, рука художника поместила персонажей русских народных сказок: царевича, румяную бабу в кокошнике (наверное, Василису), медведя, зайца с барабаном. Все они были изображены с нахальными ухмылочками. Видимо, заранее уверенные в своих силах, в том, что непременно победят зло. В этой разрисованной комнате мы завтракали, обедали, делали зарядку и играли.
Здесь всегда стоял противный запах. С утра воздух комнаты был насквозь пропитан молоком, и на маленьких столах нас уже поджидали большие чашки с горячей тошнотворной жижей. Молоко вызывало у меня рвотные спазмы, и, поднося чашку ко рту, я всегда до смерти боялся, что меня стошнит. Давясь от отвращения, я пытался отпивать маленькими глотками, испуганно косясь на мерзкую пенку, плавающую на поверхности, тошнотную, липнувшую к губам.
Дома мама спрашивала меня, чем нас в детском саду кормят. Я обычно отмалчивался. Мама думала, это потому, что я дурачком расту, и очень сердилась. Ей, наверное, казалось, раз я ее сын и внук академика Жирмунского, то должен быть чуть более сообразительным. Однажды я решил исправиться и гордо сообщил ей, что на завтрак ел «запиханку». Но маме мой ответ все равно не понравился.