— Всем привет!
Видимо, у него было хорошее настроение.
Мама вышла в коридор встретить отца, а я подошел к окну и принялся разглядывать серое здание негритянского общежития. Там на крыше возле растопыренной антенны возились какие-то люди. Один из них показывал пальцем в сторону площади и что-то объяснял двум другим.
— Ну, как успехи? — отец уже стоял у меня за спиной. Я повернулся. Вид у него был очень бодрый. — Чего это ты тут романтического страдальца изобразил?
— А ты его дневник посмотри, — ехидно подсказала мама.
Отец взял со стола дневник.
— «Опездал»! Опездал в школу. Это как? — удивился он. Мама посмотрела туда, куда он тыкал пальцем.
— Леня! Не валяй дурака. У нее такое «о».
— У нее такое «о». — передразнил отец. — А у детей из-за этого «о» всякая фигня в голове. Идиоты ведь.
— Ты дальше, дальше читай!
Папа снова перевел взгляд на страницу и тут же взорвался резким криком:
— Как ты посмел! Что это такое? Она тут пишет, что ты ругался матом!
Его голос был таким страшным, что я очень испугался. Я стоял и боялся. Так боялся, что не мог даже плакать. Я чувствовал, что у меня текут слезы и сопли, но был не в силах даже шмыгнуть носом.
— С кем ты сидел в автобусе? Сейчас же говори! — потребовал отец.
Я собрался с духом и тускло выдохнул:
— Со Старостиным…
— Ну, все понятно, — заключила мама.
Четвертый урок закончился. Мы, весело шумя, выходили из класса, когда сзади неожиданно раздался резкий окрик нашей учительницы Валентины Степанны:
— Аствацатуров! Останься!
Я остановился и обернулся. Она сидела за своим столом и, слегка опустив голову, смотрела на меня поверх очков. По левую руку от Валентины Степанны стояла Оля Семичастных, отличница и гордость нашего класса. Ее лицо светилось победой. Я подумал, что Валентина Степанна снова начнет меня ругать за опоздание на политинформацию, и нехотя подошел к столу. Но Валентина Степановна, похоже, так сразу разговаривать со мной не собиралась. Она сцепила руки замком, блеснув красным камешком в массивном золотом кольце на толстом пальце, и принялась скептически меня разглядывать.
Я всегда почему-то думал, что она — это кто-то, кто спрятался в жирную берлогу ее тела, и за всеми наблюдает сквозь маленькие отверстия для глаз. Эта берлога его, того, кто спрятался, укрывает, и он может делать оттуда все, что захочет, ругаться на кого-нибудь, обзываться: он ничего не боится, потому что до него все равно никто не дотянется.
— А ну давай дневник! — вдруг ошарашила меня Валентина Степанна.
Я не двигался и только смотрел на нее в немом изумлении. Что я такого сделал?
— И еще смотрит тут на меня невинными глазками! Гляньте-ка! Пакостник какой!
Оля Семичастных услужливо застрекотала гаденьким смехом. Я, выпятив нижнюю губу, посмотрел на нее исподлобья.
— Ишь, волчонок, еще скалится тут мне!
В классе стояла гробовая тишина. Все ребята уже успели разойтись. Я послушно поставил портфель на пол, открыл его и принялся перебирать учебники и тетрадки, пока, наконец, не выдернул дневник.
— Возится тут мне… — процедила Валентина Степанна. Она распахнула дневник и, немного полюбовавшись им, ласково подытожила:
— Так! Одно замечание уже, значит, есть!
А потом принялась что-то в него писать. Я старался туда не глядеть и скосил глаза на черную классную доску, всю в разводах мела.
— Вот! — Валентина Степанна шлепнула дневником и повернула его ко мне. — Смотри!
Там большими красными буквами было выведено:
«РУГАЛСЯ МАТОМ ВО ВРЕМЯ АВТОБУСНОЙ ЭКСКУРСИИ ПО ЛЕНИНГРАДУ!»
— Все, — иди с глаз моих, — сказала она мне уже с усталым спокойствием. — Забирай свой… этот… И чтоб, слышишь! Завтра же! Завтра же твоя мама была у меня!
Автобусная экскурсия
В пятницу на математике Валентина Степанна спросила, помним ли мы, что завтра у нас экскурсия по городу. Кто-то с места ответил, что помним. Валентина Степанна продолжила:
— План такой. Слушаем меня внимательно. После второго урока вы идете в столовую, быстро обедаете… Что тебе Половцева? — вдруг спросила она, увидев, что Аня Половцева дернула вверх руку.
— Валентина Степановна! — Аня Половцева вышла из-за парты, встала по стойке смирно и доложила: — Ложечников ручкой в меня кидается!
— Ложечников! — побагровев, рявкнула Валентина Степанна.
— Я чего? Я — ничего… — сонно подал голос со своего места Андрей Ложечников. — Чего она ябедничает?
— А ну встань, когда разговариваешь! — скомандовала Валентина Степановна. Ложечников грузно поднялся и недоуменно захлопал глазами.