— Ну, что… — доносился из комнаты тихий мамин голос. — Все, конечно, ругали Старостина. Его мама, кстати, не явилась. Сказали, она вроде работает сутки через трое на каком-то заводе.
— Ну?
— Чего «ну»? Устроили из мухи слона… Особенно эта идиотка, мама Оли Семичастных…
Мои родители не любили маму Оли Семичастных. Однажды она им позвонила и сообщила, что я научил ее Оленьку слову «ссать». Папа на меня раскричался, а я не мог понять, в чем дело. Ничему такому я Олю не учил. Потом все выяснилось. Я вспомнил, что объяснял Андрею Ложечникову сложные цифры — двадцать, тридцать — и сказал, что «дцать» — это сокращенно от десять. А Оля Семичастных нас подслушивала.
— Ты, Верочка, давай сразу к сути переходи! — поторопил папа.
— Так вот, значит… Теперь она снова за свое. Встает и при всех так нагло мне заявляет: Старостин и ваш учат детей нецензурным словам! Я ей говорю: «Что значит опять?» С тем ведь случаем разобрались? А она мне так хвастливо: «Ну, ваш-то во второй раз попался!» Тут уж я не выдержала…
— А Валентина что? — спросил папа.
— Сидит и молчит, как дура…
— Я говорю: — Ах, так? Да, знаете, говорю, мальчики сидели и о своих делах разговаривали. А Оленька ваша сама полезла к ним и сама стала выспрашивать. Андрюша, говорю, мой, Старостина остановил, чтобы он при девочках не ругался. Так что, говорю, ваша Оля — та еще штучка! И представляешь, что она мне заявляет, эта корова? «Вот видите, сами признались, что ваш сын испорченный, раз он такие слова знает. А моя Оленькая неиспорченная — она и спрашивала, потому что не знала. И откуда ей их знать? У нас в доме такие слова произносить не принято!» Я ей: «Вы что, намекаете, что мы с мужем материмся?» Ну, тут уж она смутилась…
— А Валентина что?
— Что-что… надулась и говорит: «Товарищи родители, давайте покорректнее!» А я думаю «сейчас я тебе покажу покорректнее, хавронья ты эдакая!»
Я, услышав слово «хавронья» не сдержался и захихикал.
— Андрюша! Хватит подслушивать! — крикнула мама. Она прикрыла дверь в комнату и начала говорить шепотом. И я так и не узнал, что она сказала тогда Валентине Степановне.
Физрук
В школе меня с самого начала все раздражало. Уроки, перемены, еда в столовой, одноклассники. Нравились только занятия по физкультуре. Особенно ранней осенью, когда нас выпускали на улицу. Но и они довольно скоро стали похожи друг друга. Вдобавок у меня сразу же не заладились отношения с нашим школьным физруком Александром Палычем.
Мы называли его «беременный таракан». Физрук ходил по школе в синем спортивном костюме. Матерчатая куртка на молнии туго обхватывала покатые носорожьи плечи и огромное вспученное пузо, посредине которого болтался свисток, привязанный к отечной шее малиновым шнурком. Тренировочные штаны оползали возле колен и уходили в массивные, похожие на утюги серые кеды.
Когда я учился в первом классе, физрук не на шутку меня испугал. В тот день я ждал в вестибюле маму. Она зачем-то поднялась к Валентине Степанне. Я стоял перед стендами с наглядной агитацией, призывавшей школьников соблюдать правила дорожного движения. Там были нарисованы дети, которые не умели себя вести на улице. Девочки и мальчики либо переходили дорогу не в том месте, либо бежали на красный свет, либо пытались обойти автобус спереди, а трамвай — сзади, хотя нужно было делать наоборот. Этих плохих девочек и мальчиков сбивали машины и автобусы. Из окон им грозили пальцами шоферы и вагоновожатые. А там, где находиться было можно, за оградой или на переходе стояли хорошие дети, которые правила соблюдали. Они с тревогой и укоризной смотрели в сторону нарушителей.
Одна картинка произвела на меня самое сильное впечатление. На ней был нарисован мальчишка с обобщенным лицом, раскинувший руки и падавший на спину. Его, видимо, толкнул подъехавший только что трамвай. Под картинкой было написано:
«ВНИМАНИЕ! ПРИ ПОВОРОТЕ ТРАМВАЙ ВЫНОСИТ НА 1,5 МЕТРА!»
Скоро мне надоело рассматривать наглядную агитацию. Тем более что на глаза попался помятый шарик от пинг-понга. Он лежал под деревянными креслами, стоявшими возле гардероба. Я поднял его и принялся бросать об стену. И вдруг сзади пахнуло чем-то резким. Уже оборачиваясь, я увидел, что ко мне наклоняется физрук.
— Здрассь… — прошептал я и испуганно затих.
— Дубина! — удрученно сказал он. — Ты чего в стенку колотишь, а?