— Кто не успевает — тот бывает неуспевающим! — любила повторять наша учительница Валентина Степанна. Я хорошо усвоил это правило. И, поспешно сунув ноги в лыжные крепления, помчался, отталкиваясь изо всех сил палками, догонять «беременного таракана» и своих более расторопных одноклассников.
В тот момент я еще не знал самого главного. Оказывается, физрук строго-настрого запретил нам всем съезжать на лед Серебки. Потому что, как мне потом рассказывали, а я лежал под шерстяным одеялом в медкабинете и внимательно слушал, теплоцентраль «произвела залповый выброс горячей воды в пруд». И лед, несмотря на десятиградусный мороз, подтаял.
О всевозможных «залповых» выбросах
«Теплоцентраль», отдадим ей должное, позаботилась о том, чтобы распространить информацию о «залповом выбросе» и своевременно сообщить в местные органы, школы и жителям микрорайона. Я — единственный, кто оставался не в курсе дела. И жестоко за это поплатился.
Вообще-то это уж мое, простите, личное мнение, когда рядом раздаются «залпы» или что-то «залпово» выбрасывается — жди неприятностей.
Как-то раз я пошел купаться на Шуваловское озеро. Есть такое в Ленинградской области. В то лето я целыми днями сидел в душной квартире над какой-то никому не нужной статьей и, наконец, решил устроить себе выходной. День выдался солнечный и жаркий. На пляже было полно народу. Все загорали и купались. У самой воды носились дети. Они брызгались друг в друга и оглушительно визжали. Я провел на пляже два или три часа. Сколько именно, я точно не помню. И вместе со всеми загорал и купался. Наконец я решил уходить и направился в дальние кусты, где уже начинался лес, переодеться.
И вдруг на одной из сосен я заметил приклеенный скотчем бумажный лист. Я пригляделся. Там было что-то напечатано мелкими буквами, и виднелся штамп. Я подошел поближе и прочитал:
«ВНИМАНИЕ!
КУПАТЬСЯ В ОЗЕРЕ
КАТЕГОРИЧЕСКИ ВОСПРЕЩАЕТСЯ!
ПРОИЗОШЕЛ
ЗАЛПОВЫЙ ВЫБРОС ФЕКАЛЬНЫХ ВОД!»
Ниже было указано что-то вроде «Госэпидемнадзор», и стояла чья-то подпись, окольцованная круглой печатью.
Я аккуратно сложил лист вчетверо, сунул в карман и унес домой. Потом даже сохранил его и спустя многие годы всем показывал. Открыть людям на озере правду я почему-то не решился. А статью, над которой я так долго работал, так и не напечатали.
В погоне за «беременным тараканом»
И вот я бежал вслед за «беременным тараканом» и своими одноклассниками, в тоскливой спешке еще не ведая, что пруд приготовил мне сюрприз в виде залпового выброса теплоцентральных вод. Я подъехал к пешеходному переходу, смешно проплясал по асфальту перед угрожающе приближавшейся машиной и покатил по знакомой лыжне к Серебке. У пруда я очутился довольно скоро, но одноклассников все равно не догнал. Видно, я, в самом деле, слишком уж долго возился со своей одеждой.
И тут мне пришла в голову идея — срезать дистанцию через пруд. А заодно и прокатиться с горки.
Я подъехал к берегу. С этой стороны он казался гораздо круче, чем с противоположной. Прохожих не было. Лыжников и саночников почему-то тоже, что меня удивило: обычно они всегда здесь толпились. Еще я обратил внимание, что там, где всегда спускалась вниз лыжня, ровно лежит снег, а самой лыжни почему-то нет. Пруд выглядел сверху каким-то странно мутным.
— Ты же видел! Ты же видел! — настойчиво взывал к моей памяти физрук в медкабинете. Я лежал на жесткой кушетке под одеялом и смог, глядя на него снизу вверх, только виновато улыбнуться. Увы, я ничего не видел. У меня уже тогда была сильная близорукость, и она прогрессировала гораздо быстрее, чем мне успевали купить новые очки.
Я выровнял лыжи, оттолкнулся и, чуть присев, поехал вниз.
«Если лыжни нет, — гордо подумал я, — то я сам ее проложу». И через несколько секунд уже барахтался в воде, вопя на всю округу и не веря, что такое может происходить со мной, вот прямо сейчас, на уроке физкультуры.
Митя Гомельский и профессор математики
Трудно, едва возможно передать чувство, когда ты стоишь себе спокойно или идешь ровным шагом, ни о чем не подозревая, и вдруг… бац!., проваливаешься куда-то! Как Дон-Жуан, легкомысленно протянувший руку каменному ночному собеседнику. Впрочем, пережить падение, выползти наружу и, главное, потом описать свои переживания удалось на моей памяти только лишь одному человеку — пожилому профессору-математику, которого я, кстати говоря, никогда в жизни не видел.