Я сморгнул воду и услышал собственный хрип, сквозь который тут же прорвался безумный вопль. Видимо, я уже какое-то время кричал, потому что дна под ногами не было. Я принялся изо всех сил биться руками и ногами, пытаясь выползти на лед и одновременно выкрутить ступни из лыжных ботинок.
— Слава богу, у тебя нога узкая, а ботинки я купила на размер больше, — любила повторять потом мама.
Ботинки я сбросил, а лед всякий раз методично ломался под руками, и я снова погружался в воду. Все это длилось, наверное, какие-то секунды, но мне показалось, что я бултыхаюсь между льдинами уже целую вечность и не выберусь отсюда никогда. Я догадался развернуться вокруг себя и, молотя руками по развороченному льду, стал дергаться в сторону заснеженного берега и скоро почувствовал под ногами дно. Потом в одних носках я вылез на берег и бросился босиком бежать по заснеженной дорожке в сторону школы. Я никогда не бегал так подолгу, так быстро и так далеко. Я летел, не ощущая ни страха, ни усталости, ни холода. В самом начале парка возле улицы открывалась небольшая площадка. Здесь я увидел, наконец, своих одноклассников. Они ходили, образовав огромную, движущуюся по кругу цепочку, в центре которой как истукан торчал физрук.
Я пробежал мимо них. Физрук что-то мне прокричал, но я его не услышал. До школы оставалось еще метров двести, а что будет потом, когда я туда добегу, я понятия не имел.
Первой, кого я увидел, распахнув дверь школы, была моя мама. Она сидела на одном из деревянных кресел, стоявших как раз напротив входа.
— Мама! Мама! — закричал я и кинулся к ней.
Мама встала мне навстречу.
— Андрюша! — строго спросила она. — Где твои лыжи?
Америка и коньяк
Два часа я провел в школьном медкабинете. Я лежал на кушетке под колючим шерстяным одеялом совсем голый. Это была та самая кушетка, на которой нас, малышей, каждый год перед первым сентября кололи в попу «гаммой глобулина». В кабинет то и дело кто-нибудь заходил. Появилась директриса и, брезгливо сверкнув на меня дымчатыми очками, процедила:
— Нарушитель лежит…
Не успела за ней закрыться дверь, как в проеме показалось крупное лицо нашей старшей пионервожатой. Мои глаза запомнили белую блузку с позолоченными пуговками, красный галстук и поверх всего этого — длинное огромное лицо, утыканное волосатыми бородавками.
Старшую пионервожатую мой папа называл почему-то «пионерзажатой». Я не понимал почему, но всегда смеялся. А мама, когда он так говорил, сердилась.
Лицо «пионерзажатой» уставилось в мою сторону и прогавкало какие-то злые слова. Я снял очки, положил их на столик, отвернулся к стене и закрылся одеялом. Потом пришел физрук. Я услышал его бодрый голос. Он явился меня проведать. Физрук решил, что я сплю, и принялся тормошить, приговаривая:
— Андрей, проснись! Проснись, говорят тебе! Мы с ребятами твои лыжи с ботинками из пруда вытащили.
Его лицо расплылось в красное пятно. Я сощурился, и оно обрело привычный вид подтаявшей фигуры. Я разжал веки, и лицо физрука снова превратилось в пятно. Это пятно о чем-то со мной говорило, в чем-то убеждало, что-то спрашивало.
— Ты же видел, видел! — настаивало оно. Я в ответ молчал и только улыбался. Мне в тот момент так хотелось — просто лежать, молчать и улыбаться. И еще хотелось, чтобы все ушли.
Вскоре физрука у моей кушетки сменили родители. Оказывается, мама позвонила отцу, и он приехал с теплыми и сухими вещами. Домой меня повезли на такси. Папа почему-то все дорогу веселился. Видимо, он был рад, что я утонул не до конца. Меня сразу же уложили в постель. Мама протянула мне градусник, предварительно энергично встряхнув его несколько раз перед моей физиономией. Я всегда очень не любил, когда мне ставили градусник, и заупрямился, сказав, что температуры у меня нет.
— Ты уже сегодня отличился, — сухо напомнила мама. — Так что давай-ка без торговли!
— Скажи спасибо, что под мышку, а не куда-нибудь еще, — присоединился папа. — Вон, в Америке, говорят, градусник в жопу вставляют.
Я поежился. Америка мне очень нравилась, и мне хотелось когда-нибудь туда уехать. Там все интересно, думал я. Там жвачка продается, сколько хочешь. Там — индейцы, ковбои и Ося Бродский. Когда я узнал, что американцы градусник суют не под мышку, а вставляют в жопу, мне сразу ехать в Америку расхотелось.
— А почему именно в ж… в попу? — поинтересовался я у папы.
— Вот такие они, твои американцы! — победно объявил папа.