Температуры у меня не оказалось. Мама, забрав градусник, ушла на кухню и через какое-то время вернулась. В одной руке она держала рюмку, в которой замерла бурая жидкость, в другой — колесико твердокопченой колбасы.
— Это — коньяк, — объяснила она. — Мне ваша школьная медсестра посоветовала дать тебе рюмочку, чтобы ты согрелся.
Я глотнул из рюмки. Коньяк оказался очень горьким и противным и вдобавок обжег мне горло. Я оттолкнул мамину руку, совавшую мне в рот колбасу, и стал мелко отплевываться, пытаясь выгнать изо рта отвратительный тяжелый привкус. В тот день я дал себе слово, что никогда в жизни не притронусь к коньяку. Но сдержать его, как потом выяснилось, не смог.
Когда учитель еще не пришел
Через три дня я снова начал ходить в свою английскую школу. Первое время я чувствовал себя знаменитостью. В наш класс то и дело заглядывали незнакомые учителя и старшеклассники. Спрашивали, «где тут у вас Аствацатуров, который провалился». Все показывали на меня, и я очень собой гордился. Но слава оказалась недолгой. Не прошло и двух недель, как история с прудом забылась. Потекли один за другим тусклые школьные дни. Все опять стало скучным. Уроки были похожи друг на друга. Мне они очень не нравились. На них заставляли делать то, что делать совсем хотелось. Что-то складывать, вычитать, умножать, делить. Зачем мне все это? Я решительно не понимал. С уроками меня примиряло только то, что я мог подолгу разглядывать затылок Насти Донцовой. В Настю Донцову я был влюблен. И ее затылок с двумя косичками сделал меня на какое-то время рассеянным. Я забывал об уроке и однажды вместо слов «Восьмое декабря. Классная работа» написал в тетрадке «Восьмое декабота». Помню, Валентина Степанна меня при всех за это отчитала, а девчонки в классе надо мной смеялись. На переменах Настя Донцова обычно куда-то убегала с подружками, и я совершенно не знал, куда себя девать и чем заняться.
Когда я стал постарше, меня спасали от школьной скуки счастливые минуты, о которых сложил гимн за спиной удалившего начальства Василий Розанов.
Только что строго прозвенел звонок. Перемена закончилась, нудный урок еще не начался. Но мы уже сидим в классе и ждем учительницу, которая почему-то опаздывает. Пятиклассником я обожал эти минуты. Сейчас вот-вот она явится, усядется за стол, откроет журнал и, щурясь в него, начнет вызывать к доске.
Но пока еще ее нет.
А вдруг она вообще не придет? И все будет по-другому?
Мы бросим здесь же наши портфели и побежим играть в футбол.
Вдруг у нее кто-нибудь заболел или ее срочно вызвали в РОНО?
Всех одновременно охватывает лихорадочное состояние ожидания. Оно кипятком пробегает по спинам, по склонившимся над столами шеями и замирает в кончиках пальцев. Никто не бегает, не дерется, не плюется бумажной массой из трубочек, не кидается учебниками. Электрические лампы на потолке горят ровным светом. Мы двигаемся, мы достаем учебники, мы поворачиваемся, мы что-то говорим друг другу, но внутренне мы замираем.
Насидевшись за партами, которые строго-настрого было запрещено покидать, мы отряжали дозорного к двери, смотреть, не идет ли наша учительница. Обычно ее караулить вызывался Старостин. Он подкрадывался к двери класса, чуть приоткрывал ее и выглядывал в коридор, немного присев в готовности тут же дать деру.
— Мишка! Что там?! — кричали ему. — Идет?!
— Тише вы! — отмахивался Старостин. За его спиной пристраивались другие, не желавшие прослыть трусами.
Старостин, набравшись смелости, уже на цыпочках выходил в коридор и, медленно переставляя ноги, крался к углу рекреации. Отсюда была хорошо видна школьная лестница. Старостин застывал на месте, отведя руку назад, словно дирижируя собравшимся за ним невидимым оркестром. Так он стоял какое-то время, но внезапно, дернувшись всем телом, разворачивался и, сделав страшное лицо вопил:
— ШУ-У-УХЕР!
Все, путаясь друг в друге, образовав бурлящий круговорот у двери, проталкивались обратно в класс и кидались по своим местам. Последним врывался Старостин. Он всегда успевал занять свое место и усаживался, послушно сложив на парте руки, прежде чем появлялась учительница.
Впрочем, однажды Старостину не повезло. Он только успел крикнуть «шухер», как его тут же сцапала за шиворот невесть откуда взявшаяся завуч английского языка. Ее звали Надежда Львовна Пудерсель, и она имела привычку всегда появляться неожиданно в самый неподходящий для этого момент. У этой «пудерсель» было брезгливое лицо пожилой женщины, все в мелких злых морщинах. А кудрявая шапка черных волос в самом деле придавала ей сходство с породистым упитанным пуделем. Нас она всегда в чем-то подозревала и злорадно усмехалась, уличив в плохом поведении или незнании какого-нибудь английского слова.