Я очень расстроился. В основном за себя. На Старостина мне было наплевать. В конце концов, думал я, он сам виноват. Двойки получает. Из пионеров исключили. А меня-то за что? Я и учусь на четверки, и книгу про мушкетеров читал, и даже фильм смотрел.
Но в глубине души я понимал, что Пешкин прав. Очкастыми мушкетеры не бывают. От этой мысли мне стало еще обиднее. Настоящий мушкетер, думал я, должен уметь скакать на лошади, фехтоваться и все такое. А у меня — дурацкие очки на носу. Начну фехтоваться — они сразу свалятся, разобьются. Мама будет орать. Я вот на физкультуре всегда в очках — и то все смеются. А тут — даже не физкультура. Мушкетеры. Дело серьезное.
За этими мыслями я просидел весь урок математики. На перемене Старостин позвал меня в туалет, «поговорить».
Для школьника туалет — это место, где он вдыхает запретный запах свободы. Здесь хочется отдыхать, дышать полной грудью, кричать, петь, рассказывать небылицы, делиться сокровенным.
Не знаю, как в других школах, а в нашей — учителя в туалеты заглядывали редко. Видимо, сказывалось то, что школа была английской и в вопросах интимной гигиены члены педагогического коллектива приобрели строгость и чопорность британцев. Нам, школьникам, это было только на руку. Из вонючей клетки, облицованной кафелем, туалет превратился в остров Свободы, в очаг сопротивления. Здесь курили, рассказывали неприличные анекдоты, оставляли на стенах вдохновенные надписи.
Но главное — жгли расческу. Расческа не горела, зато начинала плавиться, сильно дымить, распространяя по школе такую удушливую вонь, что она надолго застревала у педагогов в ноздрях и запах чувствовался даже в классах.
Мы становились старше и все чаще заглядывали в туалет на четвертом этаже. Там можно было постоять, поболтать и, что самое важное, — отдохнуть в тишине от школьного шума и надоевших учительских физиономий.
В сортир я поплелся за Старостиным неохотно. После того, как нас обоих не взяли в мушкетеры, я решил держаться от него подальше.
— Слышь, Аствац! — возмущенно начал он, когда мы остались вдвоем возле унитазов. — Нас эти мушкетеры не приняли! Но есть идея…
— Это тебя не приняли, — перебил я его. — Меня, может, еще потом возьмут.
Старостин презрительно сплюнул на пол.
— Дурак ты, Аствац! — с сожалением сказал он, повернулся к унитазу и принялся деловито расстегивать ширинку. — Они же сказали — очкастых не берут.
Я не знал, что ему ответить, поэтому развернулся и вышел из туалета, хлопнув дверью.
После уроков я шел к своей трамвайной остановке весь в обидах. Ладно-ладно, думал я, обойдусь без них. Еще сам чего-нибудь такое придумаю, что они пожалеют. Особенно Пешкин. Но ничего «такого» в тот момент как назло не придумывалось.
— Эй, Аствац!
Я обернулся и увидел, что меня догоняет Старостин.
— Пошли вместе… — сказал он, поравнявшись со мной.
Некоторое время мы шагали молча, пока не дошли до телефонной будки. Здесь Старостин вдруг остановился.
— Слышь, Аствац! — сказал он. — Я, знаешь, что придумал? Давай свою организацию создадим, а? Ты и я.
Я посмотрел на Старостина недоверчиво. Все-таки он считался у нас двоечником. И еще — его недавно из пионеров исключили. Глаза Старостина светились воодушевлением.
— Настоящую! Подпольную!
Все оказалось так просто. Я вдруг почувствовал, что нужно сказать ему какие-то очень хорошие слова. Но толком не знал, какие.
— Мишка! Ты — вообще… Ты… молодец!
Я несильно стукнул его в плечо кулаком. Старостин в ответ тоже стукнул меня. Мы начали что-то поспешно говорить, перебивая друг друга и смеясь на всю улицу. Когда первые восторги улеглись, я осторожно спросил:
— А как мы ее назовем?
— Кого? — не понял Старостин.
— Ну, эту… нашу организацию? Тоже — «Четыре мушкетера»?
Старостин решительно замотал головой:
— Нет, нельзя. Надо, чтоб против них. Я уже все продумал. Мы будем — гвардейцы кардинала! Сокращенно — ГеКа. Дошло? Гвардейцы его высокопреосвященства!
— Гвардейцы кардинала! — восторженно повторил я.
— Раз они уже мушкетеры, то, значит, мы — гвардейцы. Погоди-ка! — Старостин прервался и стал дергать немного скособочившуюся дверь телефонной будки с выбитыми стеклами. Она не сразу, но поддалась. Оказавшись внутри, Старостин принялся набирать 02. Лицо его в тот момент сделалось хитрым и глупым.
— Это милиция? — спросил он, хихикая. — Приезжайте!