Мы со Старостиным сидели в столовой и болтали. Инна Заяц за соседним столом пила компот.
— Надо сейчас! — прошептал мне Старостин. — Давай, Аствац.
Я испуганно посмотрел на Инну.
— У тебя все получится. Давай, пока она тут! Да не узнает никто! — увлеченно торопил он, видя, что я никак не решаюсь. — Держи ручку!
Я вышел из столовой, потом бегом пустился на третий этаж к кабинету истории. Там в коридоре и рекреации никого не было. Я схватил голубой портфель Инны Заяц, быстро сбежал с ним на первый этаж и прошмыгнул в закуток под лестницей. Никакого страха я почему-то теперь не испытал. Там я достал ручку и написал на портфеле слово «дура» большими печатными буквами, а рядом изобразил эмблему гвардейцев. Потом поспешно засунул портфель в стоящую там огромную коробку. Когда я выходил из закутка, то нос к носу столкнулся с нашим учителем труда Григорием Филипычем. От неожиданности я вздрогнул и сказал:
— Ой, здрасьте, Григорий Филипыч!
— «Ой, здрасьте, Григорий Филипыч!» — передразнил он меня и пошел по лестнице наверх.
Заяц, надрываясь, давилась слезами:
— Утащили! Утащили!
Урок истории был наполовину сорван. Истеричка отрядила пятерых, самых толковых, как она выразилась, ходить по школе и разыскивать заячий портфель.
— В гардеробе и туалетах проверьте! — напутствовала она их.
К концу урока портфель все-таки принесли. Думаю, они нашли его гораздо раньше. Просто на урок не хотели возвращаться. Я встретился глазами со Старостиным, и он насмешливо покачал головой.
Через два дня нам устроили классный час. Пригласили даже родителей. Клавдия Васильна, вся торжественная и сердитая, всем сообщила, что в классе завелись подпольщики. Прямо, хоть милицию вызывай! Туалет на четвертом этаже подожгли, говорила она. А еще додумались до того, что стащили портфель у Инны Заяц и написали на нем неприличное слово из двух гласных и двух согласных. Помню, эта фраза вызвала оживление среди родителей. Было видно, что они сидят и силятся догадаться, о каком именно слове идет речь. Особенно папа Славика Барсукова, веселый, с украинскими усами, похожими на подкову. Он беззвучно мусолил губами, будто про себя произносил все известные ему неприличные слова из двух гласных и двух согласных.
По одному на середину класса вызывали «мушкетеров», все почему-то думали на них. Боря Пешкин, их главный д'Артаньян нервничал больше всех и дрожащим от волнения голосом говорил, что они ничего такого не делали, только два раза собирались у Серебки на палках пофехтоваться.
— Чтобы я больше ни о каких мушкетерах не слышала! — кричала Боре при всех его мама. — Есть пионерская организация — вот там и самовыражайтесь!
Боря слушал ее чуть не плача. Потом его посадили на место и вызвали кого-то другого. Все говорили то по отдельности, то недружным хором и как-то вразнобой. Одноклассники вставали, вспоминали, кто где был, когда у Инны пропал портфель. Вскоре я вообще перестал понимать, о чем все говорят. Просто тихо сидел за партой и думал о своем. А они все рассуждали, кто это мог сделать, зачем и почему. Чей-то папа вышел в проход и начал долго и нудно говорить о каких-то «мотивах». Мне вдруг сделалось очень скучно. Окружающие показались страшными дураками, но это меня нисколько не радовало, а угнетало. Еще я понял, что гвардейцев кардинала никто не боится и состоять в подпольной организации неинтересно.
Родители тем временем вставали, говорили, садились, снова вставали и говорили. Их слова сами собой постепенно делались пустыми, плавились, превращались в отдельные звуки. Мне показалось, я вспрыгнул на маленькую платформу из фраз, которую огромный подъемный кран увлекает в воздух.
— Ну, что, Верочка, выяснили, кто у них сортир разукрасил? — весело спросил отец, когда мы с мамой вернулись домой после родительского собрания.
— Ай, да ну их! — поморщилась мама. — Так они им и признались. Я просто сначала боялась, что Андрюша в этом замешан.
— Наш? — папа с сомнением покосился в мою сторону. — Да какой из него подпольщик? Ты посмотри на него! Вид, как у остолопа. Он же первым попадется.
Почти финал
Наша история подходит к концу. Я по-прежнему в своей квартире, на той же кухне, отгороженный от жизни массивной металлической дверью и герметичными стеклопакетами. Пейзаж за окном все тот же. Ничего не изменилось. Только наступила зима, и за окном навалило сугробы. Говорят, их скоро начнут убирать. Да и мне пора закругляться, заканчивать книгу.