Катер заурчал и пришел в движение. Они набрали такую скорость, что казалось, будто лодка летит над волнами. Хирка плотнее прижала влажную салфетку к ране. Надо подождать, пока волны не станут меньше и катер не перестанет трясти. Это несерьезно. Маленький порез. Такое она впитала в себя с молоком матери.
Какое еще молоко матери?
Она рассмеялась, и боль снова пронзила живот и сердце. Она наполовину слепая. Дитя Грааля. Наследница трупорожденного, возраст которого составляет несколько тысяч лет, трупорожденного, который охотится на них. Урд так напрямую и сказал. Он заразился гнилью от ее отца. От отца, который имел власть над Урдом и власть над слепыми. Который хотел принести Хирку им в жертву. О ком еще он мог говорить?
Но кроме того, она – дитя Одина. Человек. Так кто же был ее матерью? Ее когда-нибудь кормили материнским молоком? Кровь – вот тот вкус, который ей запомнился первым. Станет ли кровь и последним вкусом?
Наиэль был убежден в том, что родители Хирки умерли, но рано или поздно он поймет, что она не такая, как другие люди. Что она принадлежит к его семье. Как он тогда поступит? Свернет шею потомку своего брата?
Может существовать и другое объяснение.
Она уцепилась за эту надежду и сделала вид, что поверила в нее. Но в глубине души она знала. Если Хирка в чем и разбиралась, так это в том, что отличает ее от других.
Через какое-то время катер сбросил скорость. Стало спокойнее. Хирка испытала облегчение, но потом ее настигло болезненное чувство вины. Она выжила. Чуть меньше удачи, и это она осталась бы лежать в Венеции на дне канала. Без двух зубов. Забытая. Заколотая.
Подумай о чем-нибудь другом!
Она умоляюще посмотрела на Наиэля. Он поднялся и подошел к ней.
– Можешь подать мой мешок? – спросила она.
Слепой поднял его и положил на пол перед ней, а сам уселся на край койки. Хирка вообразила, что теперь лучше может читать выражение глаз Наиэля, но, скорее всего, она выдавала желаемое за действительное. Если бы она искала в его взгляде желаемое, то должна была заметить намек на сочувствие.
Он склонил голову набок, как делал, когда был вороном. Куро.
– Я не могу помочь тебе без Потока, – произнес он.
– Как будто от Потока зияющая рана затянулась бы, – ответила она.
Ее замечание, судя по всему, развеселило его.
– Все пробелы в твоих знаниях может заполнить Макнаморр, Сульни.
В голове Хирки больше не осталось свободного места ни для обид, ни для новых слов. Ей надо как можно крепче уцепиться за реальность. Реальность была здесь. В открытом море. В рычащем катере. Рядом с трупорожденным и с открытой раной на половину живота.
Она задрала свитер и сжала влажную салфетку. Жидкость с нее закапала в рану. Хирка вздрогнула и сжала зубы. Жжет, Шлокна их всех побери!
Значит, это действует!
Сколько раз она говорила это имлингам? Это не было правдой, но она все равно говорила. Только вот она и представить не могла, что однажды ей придется успокаивать этими словами саму себя.
– Я могу приглушить боль, – сказал Наиэль.
– Ты можешь оставить меня в покое, – ответила она. – Мне не нужны зрители.
Он склонился ближе, и Хирка уставилась в глаза, которые начали чернеть.
– Тысяча лет, – хрипло сказал он. – Тысяча лет прошла, а вы так и не знаете, с чем имеете дело. Вы стоите лицом к лицу со спасением, а выбираете поражение. Я погрузился в ворона и остался в нем. Так я перестал удивляться, почему решил лишиться всего, что у меня имелось для вашего спасения.
Она провела салфеткой по ране и застонала.
– Вашего? – говорить было больно, но она должна была высказаться. – Ты забываешь, что я не одна из них. Я не имлинг.
Они посмотрели друг на друга. У него не было ни зрачков, ни радужной оболочки, ничего, но она все равно вглядывалась в его глаза. Таращилась в черное стекло. Хирка слышала стук собственного сердца. Она была ребенком врага этого существа. Этого слепого, который находится так близко. Наиэль. Куро. Ее ворон. Ее защитник. До тех пор, пока он не узнал…
– Не имлинг, – прошептал он голосом, который исходил откуда-то из самой глубины его горла. – Но люди тоже испытывают боль. Сильнее, чем коровы.
Она не сразу поняла его слова. Коровы. Имлинги. Хвостатые. Она не могла осуждать его, это прозвище было не грубее «трупорожденного».
Наиэль приложил два пальца к своему горлу. Хирка уже видела такой жест у слепых, да и сама так делала. На Бромфьелле. Хотя и не знала почему. А сейчас она не решалась спросить.