Ольга вручила ключи от машины двум молчаливым молодцам, которые занялись парковкой. Вошли в уютный лиловый холл. Девушка скинула белую шубку и ободряюще улыбнулась.
Лецкий с интересом спросил:
— Как вас отец одну отпускает?
Она помрачнела.
— Иначе — сбегу. Мое единственное условие. Зато — железное, непререкаемое. Нигде, никогда — никакого контроля.
И неожиданно рассмеялась:
— В заложницы нипочем не дамся. В наложницы — это как фишка ляжет. Кроме того, не выношу наших отечественных бодигардов. Нет голливудской поволоки и скрытого мужественного лиризма. Свиной загривок. Железный ежик. Осоловелый бараний глаз. Нет. Обойдусь. Своими средствами.
— А безопасность?
— Что будет, то будет.
Вошли в овальный в гирляндах зал. Свет был заботливо приглушен. Лепнина поблескивала золотом. Лецкому бросились в глаза темно-коричневые стены, темные кожаные диваны. Много сафьяна и много бархата. Впрочем, декор гляделся сдержанно. У небольшой полукруглой сцены стояли две ели в серебряной пудре. Висели нарядные яркие шарики.
Зал был неполон. Странное дело. Лецкий невольно вспомнил о людях, которые теснились у врат.
— Народу негусто, — сказал он Оле. — Хозяева часом не прогорят?
Она усмехнулась.
— Не переживайте. Они уже свое получили.
Поднялись на второй этаж. Их ожидал накрытый стол. Он был внушителен и просторен. Мерцали свечи. Лецкий спросил:
— Кого-нибудь ждете?
— Мы будем вдвоем. Разочарованы?
— Нет, обрадован. Впрочем, вы это сами знаете.
«Не нужно вопросов, — сказал он себе. — А также — разнообразных скольжений. Сиди за безразмерным столом без удивлений и без реакций и развлекай свою египтянку. Может быть, мумия оживет. Все прочее — не твоя кручина».
Второй этаж был на роли вип-зоны. Высокая рыжая русалка с великолепной голой спиной внимательно оглядела Лецкого.
Ольга насмешливо уронила:
— Похоже, вы привлекли внимание. А может быть, произвели впечатление.
Лецкий пожал плечами:
— Кто это?
Она отозвалась:
— Светская шавочка. Будь здесь Валентина Михайловна, сказала бы: советская шавочка.
Лецкий покачал головой:
— Для этого она слишком юна. Барышне — двадцать три от силы.
— Это неважно, — сказала Ольга. — Гунинская жена, хоть и злюка, но востроглаза: все так и есть. Вирус живущий и сильнодействующий. Передается, как эстафета. Все, кто родился в двадцатом веке, отравлены этой советской свинкой. Без исключения. Даже отец. Все — с отклонениями от нормы.
Лецкий взглянул на нее с уважением. Да, неглупа. И в ее-то годы! Недаром папа души не чает. Понятно, на двадцать первый век мамзель рассчитывает по молодости. Дело серьезнее, чем ей кажется. Старуха Спасова как-то сказала: лысик, который спит в Мавзолее, почти безошибочно понял, что требуется отечественному миропорядку. Советская шавочка. Это точно. В бедности злы, в богатстве жалки.
— Жестко, — сказал он. — Где вы учитесь?
— Естественно, в академии менеджмента. С будущего сентября отправляюсь в одну подходящую цитадель. Бог с ним. Моя головная боль.
— Рад, что выбрали.
— Я долго примериваюсь. Расслабьтесь, динамический Герман. Не все же думать о голосе партии. — Она показала ему глазами на аккуратные рулетики. — Не упустите мяса из крабов. Скажете девушке спасибо.
Он сказал:
— Уже ни о чем не думаю. Я, в сущности, наемный работник. Будьте здоровы.
— И вы — за компанию. Вы — привлекательный экземпляр.
— Вы также. Это — ответ без лести. Как думаете, зачем вам понадобилось иметь свой собственный «Глас народа»?
Она рассмеялась и подняла глазки от блюдечка с фруктовыми роллами.
— Так вы же сами сказали у Гуниных. Зависть необходимо возглавить. Цитата неточная, смысл тот.
Раздался томительный бой часов. Фужеры вспорхнули над столами, встретились и, отзвенев, разошлись.
Ольга сказала:
— Поклон уходящему. Спасибо тебе, старичок, прощай.
Она раскраснелась, свечи бросали тонкие золотистые лучики на смуглые щеки. Лецкий сказал:
— Вот и свершилось. С Новым годом.
Она кивнула:
— Да. С Новым годом. Входи, таинственный незнакомец.
Свершилось. И в миллионах гнездышек, и в многолюдстве, и в одиночестве, на лицах примолкших на миг людей является странное выражение. Неясно, что оно означает: надежду? растерянность? вызов? смирение?
Старуха Спасова выпивает привычную рюмочку ликера, спрашивает саму себя: