Война сама по себе не располагает к порядку, размеренности, разумности. Под её сенью расцветает пышным цветом всё худшее, что может быть в человеке. На войне людей к этому толкает простое чувство самосохранения, ибо они могут выжить, лишь растоптав всё кругом. И чем выше, чем запредельнее предъявляемые к ним требования, тем изобретательнее бесчеловечность.
Воля имперских офицеров держала солдат в железной узде, но в то же время от них не требовали невозможного. Риск и самоотверженность были строго зафиксированы и определены рамками устава, и жизнь солдат на войне в результате была лишь чуть менее предсказуемой, чем жизнь всех обывателей Империи. Разумность, практичность и относительная уверенность в будущем становились теми железными прутьями, которые заключали в клетку безумие войны.
Разумность и практичность демонстрировали люди, отысканные и поставленные людьми, которых отыскала и поставила на свои посты Аштия Солор, а до того — её мать и бабка. Здравомыслие и знания, помноженные на умения, были главными критериями, по которым высшая военная власть Империи отбирала офицеров.
А каковы критерии отбора на моей былой родине, в былые прокоммунистические, то есть в общем-то вполне себе имперские времена? Знакомства и родственность мы отбросим, в Империи тоже есть их аналог — благородное происхождение. Получается, осталось не что иное, как умение выжимать из имеющихся ресурсов всё возможное и невозможное. Второе — в особенности. Сдохни, но сделай.
При этом сдыхать, конечно, будут нижестоящие. Понятно, почему к окончанию той самой войны в стране практически не осталось здоровых мужчин. Ведь нижестоящих же конечное количество, хоть, может, и весьма большое.
Аканш пришёл в себя и смог присоединиться к отряду лишь через два месяца. Мне сразу стало намного спокойнее — на опыт своего помощника я полагался больше, чем на собственные знания. Пока, по крайней мере.
— Твоему отряду предстоит участвовать в штурме одного из замков, — сообщил мне один из старших офицеров, когда армия уже подступала к цепочке укреплений, защищающих первую по-настоящему серьёзную твердыню владетеля Мероби. — А может, и главного. Ещё не решено окончательно. Тебе снова предстоит действовать отдельно от отряда. Его поведёт Аканш. Он уже в форме. В обоих замках есть какое-то место, защищённое насыщенным полем. Вроде как область выбросов от установок магической артиллерии. Для тебя безопасная.
— И что мне там предстоит открывать?
— Едва ли что-то такое. Предписание прибудет завтра. Там всё подробно будет расписано. И мне эти подробности знать не надо. Я лишь хочу предупредить. Чтоб ты мог готовиться.
— Хотелось бы, но к чему именно готовиться, вот вопрос! Но всё равно спасибо, — добавил я, вполне понимая, почему имперец оказывает мне услугу, намекая на обстоятельства будущего, которые мне пока неизвестны. Моя близость к госпоже Солор известна теперь, наверное, всей армии. Это уже основа для хорошей карьеры. Со мной теперь многие будут стремиться дружить. — Буду иметь в виду.
Под стенами того замка, в захвате которого мне предстояло принимать участие, до меня добралось второе письмо от Моресны, такое же аккуратное и неестественное, как предыдущее. У неё всё хорошо, скучает, но понимает, что ожидание — естественное состояние жены воина. К ней снова приезжала мать, уговаривала поскорее завести ребёнка, но она, Моресна, жёстко сказала, чтоб таких разговоров больше не было. Приезжали и прежние соседки по посёлку, привезли хорошие подарки, просили передать их прошения куда полагается. Но это, конечно, ждёт, гостьи всё прекрасно понимают.
Сама же занялась шитьём, потому что если все платья заказывать у портнихи, положенной по статусу, так это никаких денег не хватит.
Читая её письмо, я словно окунался в пространства совсем иной жизни, размеренной и безмятежной. Это успокаивало даже теперь, когда приближающийся штурм почему-то совершенно вывел из равновесия. Все предшествующие задания я исполнял хоть и с напряжением, но и с лёгкой душой, без нынешней дикой нервотрёпки, внешних причин которой не было. К тому же меня угнетало некое подобие страха, которое при малейшей впечатлительности можно было бы счесть дурным предзнаменованием.