– Ублюдок! – завопила Ася, жмурясь от удовольствия.
Она чувствовала внутри каждое движение его языка, его шершавость, его упругость, его напор. Дан вошел в нее надолго. Теребил уязвимые места. То гладил, то надавливал, будто выжимал, и она текла. Содрогалась на острых моментах и мычала, стиснув зубы.
Какая-то часть разума в ней все еще работала и осознавала, что их могут услышать. И тогда случится апокалипсис. Ее ждет презрение на всю оставшуюся жизнь. Клеймо позора на душе. Одиночество. Родители Тима будут в шоке и возненавидят ее в одно мгновение, хотя и сейчас наверняка злятся, частично виня ее за его смерть.
Но возбуждение в ней нарастало неизбежно, как стихия, просто накрывала собой все, и Ася терялась. Текла и дергалась. Дан терзал ее изнутри и снаружи. Причмокивал, когда целовал клитор, а потом затыкался надолго, погружаясь в нее языком и губами.
От его пылкости Ася сама вся покрылась жаром. Нервы в пиковых точках накалялись до предела, пока не взорвались, и тогда Асю накрыло парадом эмоций. Поощряющих и угнетающих. Она испытывала одновременно вселенскую любовь и ненависть. Но насладиться экстазом не дала тошнота. Ее претило от самой себя. Омерзение покрыло ее с изнанки, как липкая грязь – не отмыться.
«Дура! Неужели только публичный позор меня остановит? – сокрушалась про себя Ася. – А как же Тим? Кто я теперь после этого? Трахаюсь на его похоронах в его доме! С его заклятым врагом! С тем, кто подстрекнул его на гибель. Аааа! Я сошла с ума! Дрянь! Потаскуха! Прости меня, Тима, пожалуйста! Я такая мразь».
– Я такая мразь… – услышал Дан над собой. А затем увидел ее слезы. Они спадали со щек на грудь и расплывались черными пятнами на плотной ткани.
Ася дрожала и тихо хныкала. Он по инерции еще целовал ее клитор, потом перешел на бедра и дошел до колен. Она уже не реагировала на его касания, точно не так остро.
В джинсах теснился стояк, но Асины слезы быстро сняли это возбуждение. Дан поднялся и освободил ее запястья от ремня. Ася уронила голову на колени и закрылась сверху руками. Круглая спина ее вздрагивала на каждом всхлипывании. Позвоночник выпирал из-под платья заостренными звеньями. Дан прошелся по ним пальцами – то ли утешал, то ли запасался остатками ее близости. Ведь больше он ее не увидит и не коснется.
Когда вожделение отпустило, Дан оглядел беседку и чуть не выблевал свое гадкое нутро. Он всегда был таким – падким на похоть, жаждущим телесного, приземленным и пустым. Тим являлся его полным антиподом. Он был романтиком, много мечтал, тонко чувствовал, искал глубокого, а не примитивного. Поэтому Ася его и любила. Дан всегда знал, что Тим его лучше. Не в гонках на мотоциклах и не на турнике, но в главном. Он и погиб только потому, что был лучше. Наверняка достиг рая, а ему, Дану, придется гнить вживую.
– Прости, – Дан сел перед Асей и положил голову ей на плечо. Она продолжала рыдать еле слышно. – Это я мразь. Я больной. Конченный.
– Это ты убил Тима! – прорычала Ася сиплым голосом, подняв мокрое от слез лицо. Со слипшихся ресниц стекала тушь в уголки глаз и на скулы.
Дан вытер большим пальцем ее правую щеку и прикоснулся к ней губами. Самому тоже хотелось реветь. Расплакаться, как младенец, и часами не затыкаться. Раздражать всех вокруг. Надорвать глотку, потерять связки, перестать говорить. Чтобы навсегда замолчать признание: «Да, я – убийца». Ведь в глубине души он желал Тиму смерти. Натурально представлял, как того случайно собьет машина, какой-нибудь пьяный невнимательный урод просто проедет на красный. Ему казалось, что тогда Ася станет стопроцентно его. Тим исчезнет, и все проблемы вместе с ним. А стало лишь хуже.
И это Ася еще не знала правды. Никто не знал. Никто не мог слышать, как Дан, обгоняя Тима, свистнул хвастливо сбоку, сбил его с пути. Всего на мгновение потеряв фокус, Тим тут же зацепился за куст и прилетел в дерево.
Дан был так одержим желанием приехать первым, что даже не обернулся. И не подумал, что Тиму может потребоваться помощь. Просто слышал, как беспокойно жужжал мотор и хрустели ветки, но это ни о чем ему не говорило. Он проехал всю дистанцию до конца на мощном адреналине. И ждал Тима вместе с разочарованной Асей. Лишь минут через пять стало ясно, что Тим отстает слишком сильно.
Тогда они и ломанулись обратно в лес за ним. Нашли Тима еще дышащим, но уже обреченным на смерть. Скорая не успела. Ася потребовала ответа, и врач сказал, считаные минуты могли спасти ему жизнь. Он не назвал цифру, но Дан знал – это ровно столько, сколько он бездействовал. Неважно, пять-десять-двадцать минут. Если бы он не упустил это время, Тима бы спасли. Обязательно спасли. Иного исхода и быть не могло. Потому что он, Дан, – подлец, бросивший друга умирать.