Айрин замерла, все ее чувства напряглись до предела. Она не слышала ничего, кроме собственного участившегося сердца. Не видела ничего, кроме знакомых очертаний деревьев. Но она чувствовала. Чужое присутствие. Холодное. Чужое. Оно висело в воздухе, тяжелое и незримое, как похоронный звон. Оно наблюдало.
Она медленно повернулась, ее глаза, уже привыкшие к полумраку, впивались в густую завесу тьмы между деревьями. Ничего. Только шепот листьев, который теперь казался зловещим.
«Воображение? — попыталась убедить себя она. — Усталость?»
Но нет. Это было слишком реально. Слишком осязаемо. Ее тень, часть ее самой, среагировала на эту... пустоту. На эту магию, которая была не жизнью и не тьмой, как ее сила, а полным ее отрицанием. Тишиной после последнего вздоха.
Она инстинктивно приняла боевую стойку. Ее тень сжалась вокруг нее, образуя подвижную, постоянно меняющую форму броню. Она сканировала лес, метр за метром, пытаясь выявить источник этого леденящего душу чувства. Ее саркастическая маска, которую она носила днем, растворилась, обнажив голое, животное напряжение. Кто-то или что-то нарушило ее уединение. Кто-то принес с собой холод смерти в священную для Академии чащу.
«Стражи? — промелькнула мысль. — Нет, их магия жизни пахнет травой и солнечным светом, даже когда они пытаются быть незаметными. Это... что-то другое».
Она сделала шаг вперед, и тень под ее ногой тут же отреагировала, вытянувшись вперед тонким, как лезвие бритвы, щупом. Она водила этим щупом по воздуху, словно слепая, пытающаяся прочитать невидимые чернила. И снова — тот же леденящий шов в ткани реальности, та же пустота, от которой ее собственная сила отскакивала, будто обожженная.
Она шла на ощупь, ведомая лишь этим леденящим чувством. Оно вело ее вглубь чащи, туда, где деревья смыкались так плотно, что даже лунный свет не находил себе дороги. Воздух становился все гуще, и холод проникал все глубже в кости. Каждый ее шаг был вызовом, брошенным невидимому наблюдателю. Она больше не боялась разоблачения. Теперь ею двигало нечто иное — жгучее, неукротимое любопытство, смешанное с гневом. Гневом на то, что ее единственное убежище, ее святилище, было осквернено этим... этим вторжением.
Наконец, она вышла на крошечную, скрытую поляну, которую знала как свои пять пальцев. В центре ее рос древний каменный дуб, его кора была испещрена рунами, которые светились мягким голубым светом — знак того, что это место было отмечено древней магией, гораздо старше самой Академии. И сейчас у подножия этого дуба стояла фигура.
Айрин замерла в тени, слившись с ней так совершенно, что стала неотличима от тьмы. Она наблюдала.
Фигура была высокая, закутанная в темный, тяжелый плащ, отороченный мехом, цвет которого было невозможно определить в этом свете. Плащ скрывал очертания тела, но по осанке, по тому, как он стоял — неподвижно и уверенно, — было ясно: это мужчина. Он не делал ничего предосудительного. Не чертил кровавых кругов, не призывал мертвецов. Он просто стоял, склонив голову, его руки были опущены вдоль тела. Казалось, он... слушал. Слушал тишину, слушал шепот древнего леса.
И тогда Айрин поняла. Холод исходил от него. Это была его аура, его суть. Магия, которая висела вокруг него, была не злой, не агрессивной. Она была... окончательной. Как закрытая книга. Как последний аккорд в погребальной песне. Это была магия смерти. Но не оскверненной, не изуродованной, а спокойной, принятой, уважаемой.
Он что-то сказал. Его голос был низким, тихим, но он резал тишину с чистотой отточенного сталиона. Он говорил на языке, которого Айрин не знала. Слова были грубыми, гортанными, полными твердых согласных. Но интонация... интонация была почтительной, почти молитвенной. Он говорил с дубом. С духами этого места. Он отдавал им дань.
Айрин чувствовала, как ее собственная тень затихала, прислушиваясь. Тот леденящий холод больше не обжигал, а лишь окутывал поляну, создавая странную, торжественную атмосферу. В ее голове пронеслись лекции, крики наставников: «Некромантия — это величайший грех! Кощунство над даром жизни! Осквернение воли ушедших!»
Но то, что она видела сейчас, не было кощунством. Это был диалог. Древний, как сам лес, и столь же священный.
Внезапно он замолк. И, не поворачиваясь, произнес на чистом языке Альтерии, с легким, чуждым акцентом, делающим слова особенно острыми: