«Наблюдать из тьмы — это тоже форма уважения? Или просто привычка тех, кто боится собственного света?»
Айрин аж подпрыгнула от неожиданности. Он знал. Знает все это время. Ее сердце бешено заколотилось в груди. Гнев, стыд, любопытство — все смешалось в один клубок. Она вышла из тени. Ее тень отступила, снова став обычным силуэтом, но напряжение в воздухе не исчезло, а лишь усилилось, столкнувшись с его холодным спокойствием.
Они стояли друг напротив друга, разделенные несколькими шагами и целой пропастью мировоззрений. Лунный свет падал на его лицо, и она увидела высокие скулы, резкую линию подбородка и глаза. Боги, его глаза. Они были цвета зимнего сумеречного неба, холодные и ясные, и в них не читалось ни злобы, ни страха. Лишь бездонная, утомленная глубина.
«Ты не должна была меня видеть», — сказала она, и ее голос прозвучал хриплее, чем она ожидала.
Его губы тронул едва заметный, почти невыраженный изгиб. Это была не улыбка. Скорее, тень иронии.
«А ты не должна была здесь быть, если верить правилам твоей Академии, — парировал он. — Запретный лес, запретное искусство... Мы оба, выходит, нарушители.» Он медленно обвел взглядом поляну, и его взгляд скользнул по стволу дерева со свежей бороздой от ее тени. «И весьма искусные.»
Айрин почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Он не только чувствовал ее, он видел, чем она занималась. Видел ее силу.
«Кто ты?» — выдохнула она, сжимая кулаки.
Он смотрел на нее, и в его взгляде было что-то невыносимо тяжелое — знание, возраст, бремя, которого она не могла понять.
«Пока что — просто незваный гость, — ответил он. — А завтра... Завтра ты узнаешь сама.»
Он не стал ничего больше говорить. Он просто кивнул ей, коротко, почти вежливо, развернулся и шагнул в чащу. Его темный плащ слился с тенями, и через мгновение его фигура растворилась, будто ее и не было. Но леденящее эхо его присутствия еще долго висело в воздухе, смешиваясь с запахом хвои и влажной земли.
Айрин осталась стоять одна посреди поляны, дрожа от холода и от переполнявших ее чувств. Она снова была всего лишь студенткой, застигнутой врасплох в запретном лесу. Но что-то внутри нее безвозвратно изменилось. Стены ее одинокого мира дали трещину, и сквозь нее проник ветер с севера, неся с собой запах снега и обещание бури.
Глава 2. Принц Пепла
Колеса кареты с глухим стуком перекатились через массивный каменный порог Академии Магии «Андора», словно пересекая незримую границу между прошлым и настоящим, между миром, который Айрин знала, и тем, в который ей предстояло погрузиться. За тяжелыми дубовыми дверями, отворившимися без единого звука, открылся мир холодного величия. Вместо уютных гобеленов и теплого света факелов, которые были нормой в Унделле, здесь царила строгая, почти стерильная роскошь. Стены из отполированного до зеркального блеска темного мрамора отражали приглушенный свет магических сфер, парящих под самым сводом. Воздух был напоен ароматом старого пергамента, воска и чего-то острого, металлического — запахом нерастраченной магии.
Торжественная процессия из унделлских дворян, возглавляемая герцогом, отцом Айрин, замерла в вестибюле. Их дорожные плащи, расшитые серебряными нитями, их оживленные, полные любопытства лица казались здесь чужеродным, почти кричащим пятном. На них смотрели — не люди, а сами стены, сами безмолвные статуи основателей Академии, чьи каменные взоры, казалось, провожали каждый шаг пришельцев с севера.
И именно в этой ледяной атмосфере Айрин впервые увидела его. Кристиан.
Он стоял у массивной арки, ведущей в главный зал, в окружении небольшой группы студентов. Но даже в толпе он был одинок. Это было ощутимо, как понижение температуры. Он не был облачен в дорогие шелка или бархат, как другие знатные ученики. Его одежда — простая, темная, без единого герба или украшения — резко контрастировала с окружающей пышностью. И в этом был свой, особый шик — шик пренебрежения.
Его волосы, цвета воронова крыла, были зачесаны назад, открывая высокий, умный лоб и четкие линии лица. Черты его были утонченными, почти слишком идеальными, чтобы быть живыми, высеченными из мрамора тем же безжалостным резцом, что и статуи в вестибюле. Но главное — это были его глаза. Холодные, цвета зимнего неба перед снежной бурей. В них не было ни любопытства, приличествующего моменту, ни надменности, ни даже простой вежливости. Только отстраненность. Глухая, непреодолимая стена, возведенная между ним и всем остальным миром.
Шепоток, пробежавший по унделлской делегации, когда взгляды скользнули в его сторону, был красноречивее любых слов.