Но в тот миг, когда их кожи соприкоснулись, ей показалось, что где-то глубоко внутри, в самой сердцевине вечного холода, который они оба носили в себе, вспыхнула крошечная, хрупкая искорка тепла.
Глава 15. Недопустимое притяжение
Утро после той ночи повисло в воздухе особой, звенящей тишиной, будто библиотека и камин все еще хранили эхо их исповедей. Солнечный свет, яркий и бесстрастный, заливал коридоры особняка, выхватывая из полумрака пылинки, кружащиеся в неспешном танце. Айрин спустилась к завтраку, чувствуя себя так, словно надела свое обычное платье наизнанку — все те же швы, та же ткань, но все не так, все неудобно и обостренно.
Кристиан уже сидел во главе стола, погруженный в чтение какого-то делового отчета. Он был снова безупречен, застегнут на все пуговицы, буквально и фигурально. Его поза, его профиль, очерченный холодным утренним светом — все кричало о неприступности. Но когда она вошла, он на секунду поднял на нее взгляд. Всего лишь на секунду. Но в этой бледной глубине мелькнула не искра, а целая вспышка — молчаливого признания, общей тайны, чего-то такого, что нарушало безупречный порядок его мира.
«Доброе утро, Айрин», — произнес он, и его голос был ровным, почти прежним. Почти.
«Доброе утро», — ответила она, опускаясь на свой стул напротив.
Слуги расставили перед ними блюда — изысканные, легкие, безупречно сервированные. Они ели молча. Звук столовых приборов о фарфор казался оглушительно громким. Айрин чувствовала его взгляд на себе, даже когда он смотрел в свою тарелку. Это было сродни тому, как она чувствовала тени — не физическим зрением, а каким-то иным, внутренним ощущением. Его внимание было теперь осязаемым, тяжелым, как бархатный плащ.
Он знал. Он знал ее самое сокровенное горе. И она знала его. Эта взаимность создавала между ними невидимую нить, натянутую так туго, что от ее вибрации звенело в ушах.
После завтрака он отложил салфетку. «У меня запланированы встречи в городе. Библиотека в твоем распоряжении».
Он вышел, и воздух в столовой снова задвигался, стал легче. Айрин попыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Она пыталась медитировать, но пустота, обычно такая надежная и холодная, была заполнена навязчивым воспоминанием — он, стоящий на колене перед ее креслом, и мягкость в его голосе, когда он сказал: «Я увидел женщину».
Вечером они снова встретились за ужином. Напряжение никуда не делось; оно лишь затаилось, приглушенное светом люстр и формальностью обстановки. Они говорили о нейтральном — о погоде, о книге, которую она взяла в библиотеке, о предстоящем визите какого-то чиновника. Это был танец, отточенный и безжизненный, за которым скрывалось нечто совершенно иное.
И тогда это случилось.
Когда слуга уносил десертные тарелки, его рука дрогнула, и маленькая хрустальная рюмка для ликера, стоявшая между Айрин и Кристианом, покачнулась, грозя опрокинуться. Движение было одновременным, рефлекторным. Айрин потянулась, чтобы подхватить падающий сосуд. И Кристиан сделал то же самое.
Ее пальцы обхватили холодное стекло снизу. Его рука накрыла ее сверху, его длинные, изящные пальцы сомкнулись вокруг ее костяшек.
Прикосновение было как удар током.
Не грубым, не болезненным, но настолько ярким и осознанным, что у Айрин перехватило дыхание. Его кожа была прохладной, как мрамор подоконника в зимнее утро, но в том месте, где их руки соприкоснулись, тут же вспыхнула волна тепла, противоречащая всякой логике. Она почувствовала каждую черточку, каждую линию его ладони, легкие шероховатости от ручки, которую он держал целый день, удивительную силу, скрытую в этих утонченных пальцах.
Время остановилось. Шум из кухни, тиканье часов в холле — все исчезло. Существовало только это точка контакта, пылающая и невыносимо живая.
Они замерли. Секунду. Две. Слишком долго. Гораздо дольше, чем того требовала простая вежливость или необходимость спасти хрусталь.
Айрин подняла глаза и встретилась с его взглядом. Его зрачки были расширены, поглотив почти всю радужку, делая его взгляд темным, бездонным, почти черным. В них плескалось не просто удивление. Там было потрясение. Осознание. И что-то еще… голодное, первобытное, то, что он никогда не позволял себе проявлять.
Она увидела, как мышцы на его челюсти напряглись, будто он силой сдерживал какую-то внутреннюю бурю. Его пальцы непроизвольно сжались, усиливая давление на ее руку на мгновение, прежде чем он резко, почти отдергивая, убрал свою ладонь.
Воздух хлынул обратно в ее легкие с шипящим звуком. Она тоже отняла руку, прижимая ее к груди, как раненую птицу. Рюмка, забытая ими обоими, с глухим стуком упала на скатерть, но, к счастью, не разбилась.