Ещё двое атаковали Кристиана. Он не стал встречать атаку в лоб. Взмахнув руками, он создал вокруг себя купол искрящегося, тёплого света – щит, основанный на магии жизни и покоя. Эфирные клинки духов вонзились в него, и святящаяся поверхность затрепетала, зашипела, будто раскалённый металл, опущенный в воду. Кристиан с трудом удержал барьер, по лицу его струился пот. Его магия была противоположна природе стражей, она причиняла им боль, но и требовала от него колоссальных затрат.
«Айрин, я не смогу долго держать оборону!» – крикнул он, видя, как ещё два духа присоединяются к атаке на её позиции.
Айрин танцевала в центре смертоносного вихря. Её тени были повсюду – они парировали удары, пытались опутать призрачные формы, но проходили сквозь них, не причиняя существенного вреда. Духи были почти нематериальны для физических атак. Она отскакивала от саркофага, её ум работал с бешеной скоростью. «Их сила – в единстве, в связи с этим местом. Нужно нарушить строй. Создать путь… не для бегства, а для него».
«Кристиан! – её голос прозвучал резко и чётко, перекрывая шум магической битвы. – Готовь свой ритуал успокоения! Я создам тебе коридор и займу их! Но он будет недолгим!»
Не дожидаясь ответа, она собрала всю свою волю. Тени, оборонявшие её, внезапно отступили, втянулись обратно, а затем выплеснулись из неё единым, чёрным, пульсирующим потоком. Они ударили не по духам, а по полу и стенам перед Кристианом. Тьма Айрин не была просто отсутствием света – это была активная, поглощающая сила. Камень под её воздействием начал… растворяться, превращаясь в нечто рыхлое и нестабильное. Она не пробивала стены, она создавала зону хаоса, разрывающую связь духов с их источником силы.
Духи, атаковавшие Кристиана, дрогнули. Их формы задрожали, стали прозрачнее. Один из них, попавший в эпицентр тёмного потока, с тихим, леденящим душу воплем рассыпался на мерцающие осколки, которые тут же угасли. Это стоило Айрин огромных усилий – её лицо исказилось от напряжения, из носа потекла струйка крови. Но коридор, зона отчуждения между Кристианом и основной массой духов, был создан.
«СЕЙЧАС!» – прохрипела она, падая на одно колено, но удерживая тёмный поток.
Кристиан не стал медлить. Он опустил щит, закрыл глаза и выбросил руки вперёд. Свет, исходящий от него, изменился. Из яркого и агрессивно-защитного он стал мягким, рассеянным, похожим на лунный свет на поверхности озера. Он запел. Не словами известного языка, а древними, интуитивно понятными тонами, голосом, полным сострадания и тоски по покою. Его магия, тонкими, невидимыми нитями, потянулась к оставшимся пяти духам.
Они замерли. Их атака на Айрин прекратилась. Светящиеся глазницы обратились на Кристиана. В них не было ни злобы, ни ярости – теперь там читалась растерянность, проблеск чего-то давно забытого. Ритуальная песнь Кристиана рассказывала об освобождении, о сне, о конце долгого дежурства. Он не уничтожал их – он предлагал забыть.
Один из духов опустил свой клинок. Другой. Их сияние начало пульсировать в такт напевам Кристиана, становясь мягче, теплее. Туманные очертания доспехов расплывались, превращаясь просто в светящиеся силуэты.
Но старший страж, тот самый, что первым заговорил в их сознании, оказался сильнее. Он с яростью, от которой содрогнулся воздух, воспротивился магии успокоения. Его форма сгустилась, стала почти материальной. Он поднял руку, и зелёное пламя вспыхнуло вокруг его кулака. Это была магия чистого отрицания, магия вечной смерти, не знающей покоя.
«Нет… ты… не отнижешь… долг…» – мысль протаранила разум Кристиана, заставив его споткнуться в песне. Ритуал дрогнул.
Айрин, всё ещё державшая тёмный коридор, увидела это. Силы покидали её. Но она увидела и нечто другое. Свет, исходящий от поддавшихся духов, падал на стены, и в его отблесках проступили другие символы – не охраны, а освобождения. Ключ был не в силе, а в принятии.
«Кристиан! – крикнула она из последних сил, её голос был едва слышен над нарастающим рёвом старшего стража. – Не заставляй их уснуть! Предложи им… закончить службу! Они хотят не сна, а завершения!»
Кристиан, едва удерживаясь на ногах от ментального напора, услышал её. И понял. Он резко изменил тональность своего пения. Теперь это был не колыбельный напев, а торжественная, печальная и одновременно освобождающая мелодия прощания. Он мысленно рисовал им образы: не тьму забвения, а врата, ведущие к чему-то иному, к соединению с теми, кого они защищали, к вечному миру, а не вечному караулу.