Она посмотрела на его протянутую руку, потом в его глаза. И в глубине ее мраморного взгляда что-то дрогнуло. Не надежда. Пока еще нет. Но решимость. Та же самая, что горела в нем.
— Лордан. Зерет. Истина, — перечислила она.
—Да, — кивнул Кристиан. — Мы нашли выход из пепла. Теперь нужно отыскать путь сквозь дым. И очистить наши имена огнем правды.
Она взяла его руку. Ее пальцы были ледяными, но хватка — железной.
Внизу, в городе, начинался новый день. День, в который Кристиан Фарней и Айрин Тельвин официально перестали существовать. Родились два призрака, два изгнанника, два охотника за тенью, отброшенной высокой башней власти. Их мир сжался до размеров леса вокруг, до хлеба, украденного из-под носа у стражников, до холодного укрытия под корнями бурелома. Но он также расширился до масштабов древней тайны, до битвы за душу города, до необходимости докопаться до сути, какой бы ужасной она ни была.
Они ушли в лес, оставляя за спиной дым родины, смешивающийся с туманом и дождем. Побег из пепла завершился. Теперь начиналась война из тени.
Глава 21. Беглецы
Запретный лес встречал их не шепотом листвы, а гнетущим молчанием. Воздух здесь был иным — густым, спертым, словно его не проветривали веками. Деревья, в основном искривленные сосны и черные, скрюченные дубы, росли так близко друг к другу, что их ветви сплетались в непроходимую решетку, сквозь которую лишь изредка пробивался бледный, похожий на сыворотку свет. Дождь, еще недавно хлеставший на открытом склоне, сюда почти не проникал, зато с мшистых лап и лишайников постоянно сочилась влага, падая редкими тяжелыми каплями в бурую, вязкую подстилку из хвои и гниющих листьев.
Они шли уже несколько часов, двигаясь наугад, единственной целью было углубиться как можно дальше, чтобы между ними и погоней встала стена вековых стволов и дурной славы этого места. Запретный лес. Еще в детстве им рассказывали страшные сказки: о душах проклятых дровосеков, блуждающих среди деревьев, о тварях, вылезших из разломов земли во времена Войны Молчания, о самом лесе, который помнит каждую пролитую на его почве кровь и мстит за нее.
Кристиан шел первым, продираясь сквозь паутину из колючего ежевичника и хлестких ветвей. Каждый шаг отдавался тупой болью во всем теле — в перетруженных мышцах, в содранных до крови ладонях, в висках, где пульсировало послеперегрузки магией. Но физическая боль была ничто по сравнению с внутренней язвой: постоянное, навязчивое прокручивание последних дней, поиск того момента, где они оступились, где позволили Лордану их переиграть.
Айрин следовала за ним, как тень. Буквально. Ее собственная, прирученная Тень теперь редко покидала ее, обвиваясь вокруг подобно плащу или прижимаясь к спине, словно второй, более темный силуэт. Она почти не говорила, лишь изредка указывала направление — туда, где сгущался мрак, туда, откуда веяло особенно сильным холодом. Ее инстинкты, обостренные связью с этой странной магией, вели их вглубь, к самому сердцу чащи, где, по ее ощущениям, «взгляд мира» был самым слабым. Где их не найдут.
К вечеру, когда серый свет окончательно растворился в сизой мгле под сенью деревьев, они вышли на берег черного, почти неподвижного лесного озера. Вода была темна, как чернила, и отражала небо, которого не было видно, лишь клубящийся между стволов туман. На берегу, под нависающим, как козырек, корнем гигантского поваленного бука, зияла неглубокая пещера — скорее, расщелина в земле, прикрытая камнями и папоротниками.
— Здесь, — хрипло сказала Айрин, ее голос прозвучал непривычно громко в лесной тишине.
Без лишних слов они принялись за работу. Последние остатки сил уходили на то, чтобы расчистить вход, натаскать сухого (относительно сухого) мха для подстилки, собрать хворост для костра. Кристиан, с трудом добыв огонь с помощью камней и трута, развел жалкий, дымный огонек, который больше чадил, чем горел, но хотя бы отгонял пронизывающую сырость и давал крошечный островок тепла.
Они сидели друг напротив друга, разделенные этим чадящим пламенем. В его неровном свете лица друг друга казались изможденными масками чужаков. Грязь, кровь, синяки под глазами. Одежда — некогда добротные, хоть и простые камзол и платье — теперь висели лохмотьями, пропитанные грязью, потом и страхом.
Айрин первая нарушила тишину, но не словами. Она сняла свои разорванные, заскорузлые башмаки, и Кристиан увидел ее ноги. Они были в ссадинах, волдырях, одна ступня — порезана осколком камня, и рана воспалилась, края стали багровыми.
— Дай, — сказал Кристиан.
Он встал, подошел к озеру, порвал подол своей рубахи на полосы, смочил их в ледяной, чистой на вид воде. Вернувшись, он опустился перед ней на колени и взял ее ногу в свои руки. Она вздрогнула от прикосновения, но не отдернула. Он начал осторожно промывать раны. Его движения были неуклюжими, но старательными. Он чувствовал, как ее мышцы напрягаются от боли, как она сжимает кулаки, но не издает ни звука.