«Вы судите обо всех по себе? — парировала Айрин, скрестив руки на груди. — Или вы просто настолько привыкли видеть в каждом врага, что любое невинное действие ищете двойное дно? Я прихожу сюда, чтобы дышать. А вы? Что вы здесь делали? Это было заклинание?»
Он смотрел на нее, и в его взгляде что-то изменилось. Легкая искорка любопытства, холодного и отстраненного, проскочила в глубине его глаз.
«Заклинание требует цели, — ответил он. — У меня ее не было. Это был разговор».
«Разговор? — Айрин невольно фыркнула. — С кем? С деревьями?»
«С памятью, — его голос утратил язвительность, став почти задумчивым. — С теми, кто был здесь до нас. Кто дышал этим воздухом и чьи кости давно стали частью этой земли. Духи этого леса… они старше Академии, старше королевства. Они не прощают неуважения. Но и не требуют поклонения. Только признания».
Его слова заставили ее поежиться. Они перекликались с тем, что она сама чувствовала, но не могла выразить. Она смотрела на менгиры, на древние руны, и понимала, что он прав. Это место было храмом, а не учебным классом.
«Вы знаете древний язык духов, — сказала она, уже без вызова, с неподдельным удивлением. — Этому не учат в Академии».
«Академия учит многому, что не имеет значения, и игнорирует то, что имеет, — он пожал плечами, и это было самое живое движение, которое она от него видела. — Вы тоже поняли отрывок. Ваше дыхание изменилось, когда я говорил о тенях ветвей».
Айрин почувствовала, как кровь приливает к ее щекам. Он был невероятно наблюдателен. «Моя бабушка… она была из народа леса. Унделла не всегда была герцогством. Она учила меня некоторым старым словам. Я почти все забыла».
«Почти, — повторил он, и в его голосе прозвучало нечто, что можно было принять за слабый отголосок интереса. — Но не полностью. Память крови сильнее памяти разума».
Они стояли друг напротив друга, разделенные всего несколькими шагами, но дистанция между ними казалась пропастью. Тишина вокруг снова стала живой, наполненной ночными звуками — стрекотом сверчков, криком совы где-то вдали, шелестом листьев. Магия его слов рассеялась, но эхо ее еще витало в воздухе.
«Почему вы здесь? — наконец спросила Айрин, нарушая молчание. — Почему в Запретной Роще? Разве Принц Пепла, — она намеренно употребила это прозвище, наблюдая за его реакцией, — не должен соблюдать правила, которые обеспечили ему… милость герцога?»
На его губах, впервые за все время, дрогнул уголок. Это не была улыбка. Скорее, гримаса презрения, обращенного и вовнутрь, и вовне.
«Милость, — произнес он это слово так, словно оно было отравлено. — Да. Милость — это то, что позволяет мне находиться здесь, в этой Академии. Но она не может диктовать, где я нахожу покой. Правила созданы для тех, кто боится последствий их нарушения. Я… не из их числа. Последствия моего существования уже наступили, леди Айрин. Что еще они могут мне сделать? Отчислить? Вернуть на пепелище?»
Его слова повисли в воздухе, тяжелые и безрадостные. Айрин вспомнила рассказ Дэмиена о пожаре, о выгоревшем роде. Она смотрела на этого юношу, который стоял перед ней, не как жертва, не как объект сплетен, а как живое воплощение своей трагедии, и чувствовала неловкость. Ее собственные проблемы — тоска по дому, давление ожиданий — вдруг показались ей мелкими и незначительными.
«Мне жаль, — тихо сказала она, и эти слова сорвались с ее губ сами собой, без всякого умысла.
Он посмотрел на нее с таким леденящим недоумением, будто она произнесла заклинание на неизвестном языке. «Сожаления — это валюта, которой здесь расплачиваются, чтобы купить чистовую совесть, — отрезал он. — Она не имеет ценности. Не тратьте ее на меня».
«Я предлагала не валюту, — возразила Айрин, внезапно ощущая прилив смелости. — А признание. Признание того, что ваша ноша тяжела. Даже если вы не хотите, чтобы ее разделяли».
Кристиан изучал ее лицо, и в его взгляде снова появилась та же оценивающая глубина, что и в их первую встречу в вестибюле. Казалось, он видел не просто дочь герцога, а что-то еще, что-то, скрытое за ее собственной маской.
«Вы необычны, леди Айрин из Унделлы, — произнес он наконец. — Большинство в вашем положении либо боятся меня, либо ненавидят, либо, что хуже всего, пытаются «исправить». Вы же… предлагаете признание. Интересно».
«А что вы делаете с тем, что находите интересным? — спросила она, подражая его отстраненной манере. — Собираете для своей коллекции?»