Она не могла прийти в себя, не могла поверить в то, что услышала от гонца. Да и услышала лишь случайно, когда всадник передавал вести соседям. В той семье погибли сразу трое, три сына, и их мать посерела у нее на глазах. Их отец держался из последних сил, а подошедшие женщины торопились узнать участь своих детей.
Тогда всадник достал из-за пазухи свернутый папирус и зачитал имена погибших.
Минут страшнее в ее жизни еще не было.
Она вернулась домой, шатаясь, словно больная, рухнула во внутреннем дворике на колени и завыла как раненая волчица. Аспасия пыталась ее поднять, взволнованный отец мельтешил рядом, но ей не было до них никакого дела.
Со временем громкие рыдания превратились в сдавленные всхлипы. А вслед за этим напало безразличие. В душе из ниоткуда возникла пустота, в которую затянуло все то, что раньше приносило ей счастье.
Сейчас, спустя несколько дней, легче не стало. Боль никуда не ушла, только стала еще острее. Пустота разрослась, а безразличие, казалось, достигло своего пика, когда она поняла, что не знает, какой сегодня день недели.
Какая вообще разница, если без него весь мир утратил краски?
Тогда она и решила, что будет делать дальше. Первое письмо далось ей с большим трудом, но это, второе, отняло вдвое больше сил. Пускай его никто никогда не прочтет, пускай его унесут воды Леты – главное, что его дух знает, что она хотела сказать.
Мой любимый...
Она должна была говорить ему эти слова каждый день до самого его отъезда. Должна была отговорить от этого безрассудного решения уйти на войну. Нужно было рыдать, кричать, умолять, сбить ноги в кровь, шагая за его лошадью... Теперь уже слишком поздно о чем-то говорить. И жалеть тоже поздно.
Не в этой жизни, но, возможно, в следующей – если сама Преисподняя будет к нам милостива. Ей осталась одна только вера, больше ничего. Хотя то, что она собиралась сделать, едва ли можно было назвать достойным поступком.
Но лучше так, чем прожить целую жизнь без него.
Наверняка ее осудят. Кто-то скажет, что это грех, кто-то – что трусость. Одни назовут ее мученицей, другие увидят лишь глубокие девичьи страдания. И ни один не поймет до конца, что именно заставило ее совершить то, что она сделает.
Еще ей было страшно. Она вдруг осознала это слишком ясно, стоило лишь отложить в сторону перо.
Вот только это был страх перед последствиями ее поступка, а не перед смертью. Нет, к ней она была готова. Она вообще не должна была родиться и прожить эти годы, но родилась и прожила с мыслью о том, что лишь отсрочила смерть. Но любая болезнь приходила и уходила, а она продолжала жить.
Все-таки у мойр свое особое чувство юмора.
Что ж, пришла пора им подчиниться. Но не дай бог кому-нибудь однажды повторить ее ошибки.
Утерев слезы одним движением ладони, она сложила папирус в неровный квадрат, взяла второе письмо и вышла из комнаты, держа путь на скалы.
Туда, где все скоро кончится.
Она проснулась от бьющего в глаза солнца. Тонкий лучик проник через неплотно задернутые занавески и светил точно ей в лицо, заставляя морщиться. С тяжким стоном, Алиса перекатилась на другую сторону постели, запоздало поняв, что уснула прямо на куче бумаг, и поднесла к глазам часы.
Раннее утро, через час на раскопки.
Быстро взглянув на соседнюю кровать, она поняла, что Оля снова не ночевала в номере, затем отбросила одеяло и с наслаждением потянулась.
Испортит ей Ромка помощницу. Сейчас ночные гулянки, а дальше что будет? Сувениры с раскопок вместо украшений в коробочке?
Конфетно-букетный период, будь он неладен...
Хотя, если уж честно, она сама тоже не отказалась бы от охапки больших белых роз и вечера в хорошем ресторане.
Может, намекнуть как-нибудь Пете? Смешно. Его в обычный-то день никуда вытащить невозможно, что уж о свидании говорить. Да и знают они друг друга слишком давно и слишком хорошо, чтобы удивить цветами, конфетами или бутылкой вина.
С подобными мыслями она приняла душ, собрала волосы в небрежную косу и вышла из номера.
Так, надо собраться и настроиться на работу. О Петре и очередном странном сне она подумает вечером за бокалом красного полусладкого. А то и двумя.