— Что ты такое говоришь, сыночек? — теперь беспокойство особой волной наполнило голос Анны Леонидовны, и она, так-таки, поднялась с кровати, намереваясь подойти ко мне.
Но я, предупреждая то действие, торопливо сказал:
— Ничего, мамочка. Спи. Спи, мой дорогой идеал женщины, — и тем самым точно перерубил собственную связь с ней. Затихнув на кровати, и принявшись, молча, глотать горячие слезы, неожиданно, вырвавшиеся из моих глаз, и вроде наполнившие и остатки головы, и все пространство комнаты тугой болью болезни и расставания.
Мама не поднялась, не решилась подойти, зная мой крутой норов, мою грубость, эгоизм и тем, не позволяя себе расстроить меня, или как задеть. Она вновь приклонила к подушке голову и спустя минут пять, перевернувшись на правый бок, подмяла ее край правой рукой. Даже удивительно, что в темноте я это смог разглядеть, несмотря на текущие из глаз слезы, которые просохли уже, когда послышалось ее размеренное с небольшим присвистом дыхание.
Разумеется, я врал маме, говоря о собственном счастье. Никоим образом я не мог быть в дальнейшим счастливым и это даже не планировал. Не мог быть подле моей любимой, так как не собирался к ней, вспять того я хотел освободить ее от себя, и тем избавить от болезней и, наверняка, наладить жизнь Лины.
Впрочем, я хотел с ней попрощаться…
Последний раз ее увидеть.
Я был бог в любви! Мог бы достать для нее звезду, дотянуться рукой до неба, усыпать дорогу перед ее ногами цветами. И, конечно же, должен был избавить от собственного замещения.
Я был бог в любви!
Творец…
И это несмотря на острую боль в голове, которая заполонила мой мозг, надавила на нижнюю челюсть и, видимо, ее приоткрыла. И тотчас яркий проблеск света выплеснулся в оба мои глаза, и мгла, что окружала, сменилась на вращающиеся лопасти вентилятора, чья металлически белая поверхность ослепительно сияла, оставляя позади себя густые фиолетовые полосы.
Теперь мне даже не пришлось искать образ Лины, представлять себе ее улыбку, синь глаз. Мне оказалось достаточным подумать о ней, и из приоткрытого от боли моего рта навстречу вращающимся лопастям вырвалась тонкая нить, радужного сияния, в котором особенно отчетливо проступали цветовые линии фиолетового, синего, голубого, зеленого, желтого, оранжевого, красного, точно уносящие на себе всю боль.
Скорее даже это была не нить, а луч! Хотя он и был тонюсеньким, как струна, волоконце, паутинка.
Луч, однако, направив полет к вентилятору, так и не достиг его пятнадцати лопастей, потому как они в унисон его движению принялись удаляться, медленно снижая собственное сияние, и став вскоре почти не различимыми. Хотя их очевидное перемещение, или то, что конец луча вырвавшегося из моего рта, так-таки, достиг лопастей и намотался на них, ощутимо понудили меня подняться. И я с тем резко дернул головой, вскинул вверх руки и ухватился за радужный луч.
И только я это сделал, как передо мной белое сияние, распространяемое вращением лопастей вентилятора, поблекло, также моментально сменившись на плотную темноту или ночь. И лишь переливающийся семью цветами радуги луч, продолжал освещать пространство комнаты на первом этаже дома бабушки и дедушки. Впрочем, его насыщенность светом сейчас была не то, чтобы мутная, бледная, просто в кружащей темноте помещения несколько расплывчатая.
И хотя луч казался световым, и даже чуть рябил своей поверхностью, словно волновался, я, сжав его в ладонях, ощутил прочность в нем, как натянутой струны, веревки. Впрочем, я все же подергал его, чтобы оценить надежность этой зябкой структуры. И лишь потом рывком поднял собственное тело с кровати, одновременно, выкинув еще выше правую руку, перехватившись по струне, и сел.
Луч едва качнулся в моих руках не то, чтобы плохо натянутый или желающий меня сбросить, просто напоминая тем резиновую основу, потому совсем чуть-чуть пружиня. Его конец, зрительно для меня упирался в ровный потолок дома, как я знал, оклеенный флизелиновыми обоями и подбитый гипсокартоном. Еще миг я медлил, а потом резким движением поднялся на ноги, будто забыв, что я уже второй месяц являюсь бревном, и нижние конечности у меня не действуют.
Да, нет! Чего там врать, уже окончательно осознавая, что теперь я только душа, личность, мысль не более того. Будучи полупрозрачной субстанцией в противовес сиянию струны, переливающейся четырьмя цветами радуги: фиолетовым, синим, голубым, зеленым, и все еще имеющим руки, ноги, туловище и, наверно, голову. Я сместил вниз взгляд и посмотрел на собственное ромбовидной формы лицо, на которое сейчас опирались сверкающие четырьмя цветами радуги мои стопы. Приметив вскинувшийся вверх заостренно-конический подбородок, чуть приоткрытый рот (подле которого слегка покачивался второй конец струны) и выпученные глаза, даже в относительной темноте, едва озаряемой сиянием луча, покуда демонстрирующие зеленую радужку, по окоему с черным зрачком имеющую небольшие всплески коричневого цвета.