Я медлил не больше минуты, не то, чтобы прощаясь с собой, просто не в силах взглянуть на лежащую рядом на диване маму, слыша ее с присвистом дыхание порой переходящее на хриплые, сопящие звуки храпа.
— Прости меня, мамочка. Прости меня, мой идеал женщины, — прошептал я, хотя и понимал, что сейчас могу закричать вряд ли кто услышит. А сказал так тихо по причине того, что чувствовал мощную волну вины. Я не удавшийся сын, муж, отец…
Как говорится на Земле «полный аутсайдер»…
И тотчас я вскинул вверх голову, и, оттолкнувшись от собственного лица на котором стоял, подтянул тело вверх на левой руке, а правой незамедлительно схватился за луч чуть выше. Еще удивившись, что даже после смерти, оказывается, имею вес.
Я впервые сказал себе, что умер. И с тем незамедлительно вскинув ноги, подняв колени, сделал замок, пропустив струну под одной ступней и над другой, да замер в таком виде, едва касаясь головой поверхности потолка.
Висел я так недолго, прислушиваясь к собственным ощущениям. Осознавая, что только отсутствие боли, функционирование ног и окоченевшее на кровати подо мной собственное тело и отличает меня мертвого от живого. Однако я не стал думать о произошедшем, о том, что оставлял под собой и куда лез. Я рывком распрямил ноги, опираясь точно на ступеньку, перебрался руками по струне и головой, да частью туловища беспрепятственно миновав сам потолок, оказался с его иной стороны, даже не заметив, как таким образом прошел сквозь обои, гипсокартон, бетонную стяжку, и ламинат пола второго этажа.
А луч между тем ощутимо укрупнился в моих руках, став схож по размеру уже не со струной или веревкой, а со спортивным снарядом — канат. Видимо, путь мой туда… к Лине был очень долог и труден. В таком положении, расщепленном поверхностью пола-потолка надвое верх-низ, я находился совсем немного. А как только услышал раскатистый храп дедушки и сопяще-взвизгивающие звуки бабушки, безмятежно спящих на кровати, долгое время баюкающей мои сны, мгновенно сотрясся. Ведь я знал, что приношу страшную боль им всем: мамочке, папе, бабушке и дедушке, переступая в иной мир. И, конечно же, было бесполезно объяснять, что жертвовал я собой и их чувствами, чтобы там в зеркально-диагональном отражении Млечного Пути, на планете Радуга, моя любимая, наконец, обрела покой и счастье.
Я торопливо перехватился рукой выше и полез вверх по сияющему всеми цветами радуги канату, боясь ослабеть, вернуться, так как чувствовал боль от своего страшного поступка, собственного ухода. Наверно, поэтому я больше не останавливался, чтобы не возвратиться, и, миновав помещение мансарды и саму из металлического профиля крышу, очутился на улице. Тут, впрочем, снова остановившись, воткнув подошвы стоп в ребристую металлическую поверхность крыши.
Середина мая здесь в горах ударила мне в нос обилием запахов, а до слуха долетели наполненные силой трели соловья, верно, притаившегося в саду деда. Я знал, что этой теплой ночью, где с воздухом едва переплетался легкий ветерок, соловей пел для своей любимой. Тем самым выражая собственные чувства, эмоции его охватывающие и поддержку, как продолжателя рода. И он, как ян, будет петь до тех пор, пока его инь, сидит на гнезде и в нем не появились птенцы, чтобы потом, стихнув вместе с любимой продолжить свой труд по их вскармливанию.
Черно-синий, с бархатистыми переливами, небесный купол сейчас и впрямь казался сводом храма с нарисованными на нем яркими созвездиями, и чуть зримым узким серпом Месяца имеющего ярко серебристое сияние, словно готового к жатве. Горные гряды отсюда виделись не столько четко потому, как и сам свет, исходящий от звездных светил, был тусклым. Впрочем, я сумел разобрать их покрытую многовековыми снегами и льдами белую линию, на горизонте смешавшей цвета с фиолетовым вплоть до пепельно-серого.
Оглядев пространство Земли, я глубоко вздохнул и тотчас переливающаяся четырьмя радужными полосами, в унисон канату, моя субстанция слегка завибрировала, прощаясь с миром, где жила и направляя свой ход к чему-то новому. Я посмотрел вниз, стараясь разобрать само пространство участка моих стариков, а вместо этого увидел лежащих на кровати на втором этаже деда и бабушку, и на первом, на диване, и вовсе такую крошечную мамочку, схожую с куколкой, в которую играла моя дочь Алёнка.