Руки мои внезапно, точно устав сжимать канат, поехали вниз и в такт им соскользнули по влажной крыше подошвы стоп. Это видимо, воспоминание о дочери вызывало во мне слабость, лишь мгновенное желание вернуться, не оставить ее сиротой, безотцовщиной.
Но это была только мимолетная слабость, которую я не мог и не хотел себе позволить. Я даже не стал прощаться с Алёнкой. Знал, она меня не услышит, да и я вряд ли смогу себя оправдать перед ней.
У меня совсем не появилось страха в связи с произошедшим, словно я не до конца осознавал собственную смерть. Или думал, что, будучи богом в любви могу в любой момент вернуться…
Я просто старался не осознавать собственный уход из жизни, все время, отвлекаясь на главное.
А главным для меня стало желание увидеть Лину и попрощаться с ней.
Так я и решил, что обо всем случившемся подумаю потом… После того, как расстанусь с Линой, глянув на нее первый и последний раз, пожелав ей счастья с Беловуком.
И как только я вновь всей своей сияющей сутью стал думать о моей любимой, в руках появилась сила, да и подошвы ног перестали скользить по крыше. Я глянул на канат, который терялся в сине-фиолетовом мерцание неба и предположил, что как бог, и сам могу превратиться в луч… мысль.
Сначала я это всего-навсего предположил. Потом слегка потянул на себя луч, ухватившись левой рукой повыше и освободив ее от правой, а после громко закричал, так как внезапно ощутил отсутствие веса, легкость собственного тела и свободу от всех забот, кроме той, что была для меня превыше:
— Я мысль! Частичка моей любимой Лины! Лечу! Я лечу к Линочке!
Это был прямо-таки оглушительный ор, который отозвался бурчливым движением пород в горах, или сходом снежных лавин затаившихся в разорванных склонах гряд. Я, похоже, данное движение моей планеты не распознал. Так как секундой спустя уже взлетел вверх и мгновенно лишившись привычных мне ног, рук, туловища, превратившись в тончайшую, короткую с острым концом мысль (все также блистающую четырьмя цветами радуги) понесся в черно-синий с бархатистыми переливами небесный купол. Неизменно следуя по натянутому лучу, словно выбивающемуся из моего левого плеча, или только утягивающего меня за собой.
— К Лине! Моей частичке! — восторженно закричал я, и, порыв ветра ударил мне прямо в лицо, вогнав в приоткрытой рот россыпь мельчайших капель воды, то ли сброшенных с вершин гор, то ли соткавших атмосферу Земли.
Глава тридцать первая
Все-таки это был бодрящий душ, оставленный разрезанными на части перьевистыми слоями атмосферы. Он не просто смыл слезы с моего лица, которое как я знал, все еще у меня имелось. Ведь я не потерял себя как нечто индивидуальное, как личность, душу, хоть и превратился в мысль. Влажные пары планеты Земля, словно вместе со мной омыли мой уход и вечную разлуку с близкими, впрочем, как и все мудрое, истинно любящее не остановили полет, поиски нового и, несомненно, мне дорогого.
Я летел очень быстро, с трудом выхватывая мелькающие кругом плотные пласты атмосферы, а вырвавшись в фиолетовое пространство космоса, понесся, кажется, еще стремительнее. Однако успев разглядеть, что радужный луч, ставший теперь единым продолжением плеча ли, руки ли, точно ухватился своим иным концом за раскинувшуюся впереди на вроде моста бело-фиолетовую огромную в размахе и крупитчатую струю, охваченную более темными тонами сиреневого и усыпанную россыпью мельчайшей, серебристой изморози.
Сейчас почему-то бесконечные просторы Млечного Пути выступили сразу в виде рукавов, медленно вращающихся, как лопасти вентилятора. Их бесчисленное количество, подобно нанизанных друг на друга отдельных крыльев, в переливах фиолетового сияния протянувшейся бело-фиолетовой струи, перемешивало ярчайшие сгустки созвездий, разноцветные колыхающиеся куски туманностей, иногда отражаясь в особо блистающих красных, желтых и даже синих звездах нитевидными концами комет. И если скорость моя, то снижалась, то вновь убыстрялась в соотношении с тем, как я думал о Лине или отвлекался на кружащее вокруг меня, то движение рукавов-лопастей вентилятора происходило в одном ритме. Бесконечном ритме перемещения межзвездных гигантских облаков пыли и газа, миллиардов звезд, скоплений и туманностей, словно пахтающих из них более сжатое тело, напоминающее пухнущий в объеме метательный диск.
Бело-фиолетовая струя, ранее сформировавшая возле себя крылья вентилятора, и сам метательный диск Галактики, сейчас зрительно для меня вытянулась вперед, создав из своих пупырчатых облаков, в центре почти белых, здоровущий такой мост. И ведущий меня в космической дали луч понесся вдоль моста. Порой он так резко меня накренял вниз, что мои ноги, сейчас больше похожие на острие иглы, касались рыхлых окоемов струи, вырывая оттуда отдельные клочки бело-сиреневых паров. Изредка единичные, узкие потоки паров преграждали мне путь, а сами вязкие их структуры делали дыхание тугим, застилавшим собственной клейкостью не только рот, но и гортань. Но стоило мне вспомнить, что я сейчас только мысль, как мгновенно дышалось легче, да и сами преграды превращались в рассеянную, удаленную дымку.