Еще немного…
Всего несколько мною посланных желаний скорей увидеть Лину и я с маху ударился в подобный, оставленный позади, распухший в размерах метательный диск, в который ранее вошел бело-фиолетовый мост-струя. Края вновь появившегося тела (это я не столько увидел, сколько просто осознал, как и соотнес его форму с закрученными рукавами) были схожи с вырывающимися из яркого сбитого в единый центр ядра множества тончайших лепестков пламени. Их закрученные по часовой стрелке струи, усеянные скоплениями звезд, газа, пыли, межзвездных магнитных полей, космических лучей, в своей совокупности создающих рукава, казались мне знакомыми, точно только, что виденными, покинутыми или лишь принявшимися пахтаться в более тугое тело.
Я вошел в плотные слои какой-то туманности и вновь снизил скорость тогда, когда разглядел впереди себя огромный оранжево-красный шар, местами покрытый белыми пятнами, и словно окаймленный желтоватым ореолом. Даже удивительно, что я, будучи всего-навсего тонкой мыслью, мог наблюдать и сами Галактики в своей мощи, и наполняющее их пространство. Точно перед движением мысли, ее наблюдением, и познанием мира не могло возникнуть преград.
На фиолетово-синей поверхности космоса, освещенного центральной звездой, сами планеты единой системы, чуть зримо двигающиеся, начертались и вовсе как разноцветные футбольные мячи. Разных размеров они были окружены заметными дымчатыми кольцами, с вращающимися по их орбите небольшими спутниками, не всегда круглыми, иной раз бесформенными каменными булыжниками. Хотя мое внимание сконцентрировалось на третьей планете. Голубо-зеленой и укутанной в белые туманные пары, возле которой чуть приметно вращался пепельно-серый спутник.
«Радуга», — кажется это и все, что я успел подумать. Когда внезапно почувствовал резкий рывок в сторону планеты и на огромной скорости, сокращая расстояния и увеличивая ее размеры, понесся к Радуге.
Стремительность движения увеличилась во много раз, стоило только мне войти в атмосферу Радуги. Поэтому меня внезапно закрутило, и я, вероятно, стал похож на болид, который ворвавшись в атмосферу планеты, принялся разгораться и светиться. Ведь весь тот срок наполняющее меня радужное свечение неожиданно приобрело и вовсе насыщенные краски, а потом я как-то враз стал самим собой. И у меня появились не только ноги, руки, туловище и голова, но даже белые шорты и голубая футболка, в которые я был одет перед смертью на Земле, слегка видимые в переливах сияния четырех цветов. Появился даже канат, а точнее по размеру, веревка, каковая до этого выходила лучом из плеча или была продолжением левой руки. Впрочем, сейчас конец веревки, дотоль скрепленный со мной, разорвал нашу связь, и, опережая мое падение, понесся вниз к поверхности Радуги.
Болид…
Уж не знаю как веревка, но я однозначно был болидом, вошедшим в атмосферу Радуги. И потому не только запылал насыщенными красками, но и ощутимо принялся оставлять позади себя чуть золотистый удлиненный след, который оказался останками отлетающих от меня вещей, кожи, волос и даже самих радужных полос, разрывающих кучные белые облака. Я чувствовал, как пластами снимается с меня кожа, шипят, сгорая волосы на голове, бровях, ресницах. Однако я на это не обращал внимание. Делая очередной кувырок, я стремился поймать улетающий от меня кончик веревки-луча и тем самым не потерять связь с моей Линой.
А подо мной внезапно очень ярко начерталась местность, в виде желто-красных крон деревьев, голубой нити изгибающейся реки, и неглубоких разломов в почве. И когда казалось, скорость моя увеличилась еще больше, а с тела моего снялись и последние лохмотки одежды, я вспомнил, что умер на Земле, и являюсь всего-навсего душой, личностью, мыслью. И не могу я разбиться, потерять связь с Линой, потому как прилетел на Радугу лишь затем, чтобы с ней увидеться, попрощаться.
И стоило мне об этом вспомнить, подумать, как скорость конца веревки-луча снизилась так, что я, догнав его, крепко схватил левой рукой, зажав внутри ладони. И тот же миг замедлил, и собственный полет, вновь превратив свое человеческое тело в сияющие полосы радуги. Вскоре сумев разглядеть пересеченную небольшими оврагами и невысокими вытянутыми кряжами равнину, поросшую деревьями по большей частью уже скинувших листву, хотя местами все еще красующихся желтыми или красными кронами, в основном клена, березы, калины. И стоящими на пригорке рядами домов, чьи крыши поблескивали желто-серой поверхностью черепицы.