— Ты, меня слышишь? Не плачь, — чуть слышно шепнул я, боясь захлебнуться счастьем нашего общения.
Лина улыбнулась, показав верхние жемчужно-белые зубы, и также самую малость кивнула, с нежностью отозвавшись:
— Слышу. Слышала всегда. Звала тебя. Но ты так долго не приходил, что я подумала, это вновь был обман, сон и разлука наша никогда не прекратится.
— Я пришел. Пришел к тебе, любимая, — проронил я и голос мой, повысившись, задрожал, и в такт ему заколыхался луч (связывающий нас), пустив зябь радужного сияния во все стороны, не только струясь из наших сомкнутых рук, но и из головы Лины. Только от меня в сиянии фиолетового, синего, голубого, зеленого, а от нее желтого, оранжевого, красного. Эти малые волны света, отошедшие от нас, начиная от красного кончая фиолетовым, сомкнувшись, кажется, качнули на себе и голову моей любимой и все ее тело так, что она видимо для меня вздрогнула, и туго вздохнула, будто ей не хватало воздуха. И я тотчас подался вперед, упав перед ней на колени и заглянув в побледневшее лицо Виклины, взволнованно, от чувств меня обуревающих и беспокойства, проронив:
— Любимая моя, это был не сон, не обман. Я бы не посмел… Не посмел тебя обмануть, так как ты мне дороже всего на белом свете. Потому я и пришел с тобой попрощаться, чтобы ты продолжала жить и была счастлива.
Губы Лины внезапно сменили цвет с алого на серый и по ним пробежали горизонтальные полосы радуги, только трех других цветов отсутствующих во мне: красного, оранжевого, желтого. Она чуть приоткрыла рот и прерывисто выдохнув, отозвалась:
— Разве ты не понял, землянин, Ярослав, Ярушка, что я могу быть счастлива только подле тебя. Лишь тогда когда стану с тобой единым целым. Одной мыслью. А теперь, помоги мне…
Ее левая рука вскинулась вверх с подлокотника и опустилась на мое плечо. И немедля тело Лины тягостно сотряслось так, что и вовсе разом сомкнулись веки на ее глазах, и словно в последней попытке сделать вздох, приоткрылся рот. Я даже не сразу понял, почему соскользнул с макушки ее головы второй конец луча, связывающий нас, и, съехав по белокурым волосам любимой, зацепившись за подлокотник кресла, качнулся взад-вперед. И синхронно ему сползла с моего плеча ее рука так и не найдя в нем опору.
— Нет! — застонал я, понимая, что любимая умирает, и тягостно дернув головой, повалился назад, оседая на землю, покрытую чуть шелестящей опавшей листвой, выпуская из руки второй конец радужного луча и врезаясь расставленными пальцами в глубины почвы, подпушивая ее пожухлую от старости растительность.
— Нет! — закричал я, захлебываясь болью и страхом перед наступающей неизбежностью, словно забывая, что и сам мертв. Из глаз моих россыпью вырвались на щеки слезы, и в унисон моему вою боли заструились по их поверхности.
Так я не плакал никогда. Ни тогда в детстве, ни потом в юности, зрелости. Так искренне, от всего сердца, души, как говорили мои родители, старики, предки.
Впрочем, окрик моей боли был также резко прерван, потому как веки глаз любимой, дрогнув, открылись, и на меня воззрилась синь ее радужек, схожих с небосводом, раскинувшимся над планетой Радугой, а секундой спустя Лина внезапно встала с кресла. Я качнул головой, с трудом понимая, что происходит и тот же миг моя любимая, опустившись на присядки, протянула руку и сняла с деревянного подлокотника кресла зацепившийся конец радужного луча, вновь ставшего тонким, как нить, струна, волоконце, паутинка. Линочка и сама сейчас была того же радужного сияния, только в отличие от меня ее тело вмещало в себя три цвета: красный, оранжевый, желтый. Цвета восходящего на небосклон Усила, рождающего новый день, новую жизнь для кого-то.
— Не хотел тебя убить, пришел только попрощаться, — очень тихо произнес я, а сам глянул сквозь радужную душу, личность, мысль Лины на застывшее, на кресле ее человеческое тело, с устремленным на меня взором синих, окутанных розовой склерой, глаз, и тягостно вздрогнул, будто осознавая произошедшее с нами. Такое неотвратимо горестное для наших близких.
— Нет, не убил. Я сама, — также приглушенно отозвалась душа моей Лины, и слегка качнула головой, поддерживая меня и успокаивая. — Не могу более без тебя. Не хочу без тебя.
— Люблю тебя, — едва выдохнул я, так как о любви не всегда кричат, порой о ней только шепчут, чтобы не вспугнуть. И незамедлительно подался вперед, в шорохе переламывающейся листвы пальцами левой руки отыскивая конец радужного луча, что сиял всеми семью цветами и который привел меня сюда, будучи всегда для нас путеводной, связывающей нитью.