Мы поднялись на ноги синхронно. И я всего-навсего на доли секунд, опережая Лину, протянул навстречу ей левую ладонь, на которой лежал конец все еще радужно переливающегося луча, а когда она сверху накрыла его своим, свет неожиданно вокруг нас погас.
Точно мы вновь возникли, и этому как всегда предшествовала тьма, ночь, женщина, инь. Источник величайшего чуда!
Чуда рождения!
Впрочем, даже в этой темноте для меня продолжала сиять Лина, всей своей пропорционально сложенной фигуркой, стройными ножками, узкими плечами, удлиненной шеей и шаровидной формы грудью с чуть приподнятыми сосками. Я даже видел ее лицо повторяющее форму сердечко, то которое впервые нарисовал для своей любимой мамочки на листке бумаги и не умело разукрасил красным карандашом. Лицо, сохранившее и высокий лоб любимой, и приподнятый кончик носа, и темно-синие радужки с розовой склерой глаз, и алые губы, окутанное белокурыми, вьющимися до плеч волосами, не приглушаемых даже сиянием трех радужных цветов наполняющих само тело.
А тьма также медленно, как восходит на небо солнце и приходит день, стала наполняться отдельными пятнами света. Не всегда белыми, дневными красками, порой только дымчатыми голубыми, розовыми туманами, яркими всплесками звезд, созвездий, мельчайшей пылью (словно пропущенной сквозь сито), газами, космическими лучами, спиральными галактиками с видимыми галактическими дисками и закрученными мощными рукавами, или напоминающими круги, эллиптических, и вовсе не частых линзовидных, с ярким, сильно сжатым центром. Пугающие просторы космоса не были в силах разорвать нашу связь. Но я, боясь отпустить Лину и на миг, протянул правую руку и в ухватив ее за левую, схоронил пальцы любимой в своей ладони. И тотчас нас ощутимо закружило в мироздании. И отдельные туманности, будто пытаясь догнать или только коснуться, пустили в нашу сторону узкие струи пара, а мельчайшая пыль присыпала белокурые волосы Виклины, создав на них тончайшую сеть голубой изморози.
И также внезапно, как нашему общему рождению явилась тьма, космос сменился на лазурь небосвода, и ярко-желтое солнце, с золотым ореолом, заняв центральное место на куполе, осветило местность кругом приятными, теплыми, желтоватыми лучами. А вокруг нас яркая зелень травы всплесками покрытая розовыми полянами высокого цветущего Иван-чая, начертала огромный в размахе луг. Справа и весьма удалено приволье пространства переходило в чуть приподнятые взгорья, покрытые и вовсе изумрудными кронами лесов. А слева даль луга соединялась с широкой вялотекущей речкой, чья насыщенная синь воды, точно отражала в себе небо. Берега реки местами поросли побегами камыша, чуть шевелящего собранными в метелку колосками. Однако это были не всегда плотные заросли, как у меня на Земле, иногда прореженные, какие в свой срок я видел на Радуге.
Сама же растительность покрывающая луг, низкая, с шелковистыми, узкими листами какого-то злака, мгновенно лизнула мои стопы, стоило мне ее почувствовать под подошвами. Я выпустил левую руку Лины, и немедля сжал крепче правую, боясь ее потерять. Я лишь мельком оглядел незнакомую мне местность, приметив, что радужное сияние с наших тел спало, и мы теперь выглядели как обычные люди, с привычным ей розово-белым цветом кожи и моим смугло-белым с золотистым оттенком. Мы даже были одеты. Она в короткие темно-синие шорты и рубашку с прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди, где клинообразные вставки расширяли подол, а собранные у запястья в складки узкие, длинные рукава, сдерживаемые широкими кожаными браслетами изображали вышитые красными и синими нитями удивительные узоры, подобные на вороте и подоле. На мне же были одеты льняные, белые брюки, зауженные книзу и рубашка навыпуск. Туникообразная, по длине почти доходящая до колен, с узкими, длинными рукавами, круглым вырезом и прямым разрезом, заканчивающимся на середине груди. На рубашке также имелись клинообразные вставки расширяющие подол, ромбические ластовицы в области подмышек, и вышивка (красными и синими нитями) на вороте, подоле и краю рукавов. А одинаковые по виду тканые шнурки с длинными кистями опоясывающие сверху рубашки, мою и Виклины, однозначно, теперь указывали на нас, как нечто единое не столько даже для радуженцев или землян, сколько для нас. Обозрев наше единение даже в вещах, я, вдохнув свежий, сладковато-медовый аромат цветущего Иван-чая, переплетенного с пряным, горько-миндальным запахом моей Лины, спросил: