— Где мы, любимая?
— Где захотим, — отозвалась она, и, улыбнувшись, совсем чуть-чуть качнула головой, сбрасывая с белокурых локонов голубую изморозь мироздания. — Это мир моей мечты.
Голубая изморозь, ярко блеснув, заструилась вниз к зеленой траве, в лучах сияющей звезды, согревающей этот мир, показавшись мне мельчайшими каплями воды, а может даже снежинок. Я вскинул вверх правую руку и коснулся алых губ любимой, прошелся подушечками пальцев по ее выступающим скулам, коже, глазам, а после, подтянув к себе, крепко обнял так, как об этом мечтал долгие дни, месяцы, столетия.
— Всегда хотела увидеть, как цветет кипрей узколистный у тебя на планете, — протянула она, и синь ее глаз заполнила пространство вокруг меня так, что последние слова, сказанные Линой, утонули в моих губах. Хотя их также враз поддержала нежная мелодия скрипки и флейты колыхающаяся на просторах луга, словно подыгравшая трелям соловья, выводящим ноту любви и стрекоту кузнеца, застывшего, где-то на соцветьях Иван-чая.
— Ты, знаешь, — дополнила Виклина, когда я втянул в себя через поцелуй аромат моей любимой и, кажется, и сам стал пахнуть миндалем с легким духом пряности. — Что кипрей узколистный на Радуге едва достигает в высоту одного локтя.
— А на Земле, — отозвался я, все еще не выпуская из взора глаза Лины и алый цвет ее губ, — его еще называют Иван-чай, и он вырастает до полутора метров.
— Я его очень люблю, не только как напиток, но и вообще, как растение, — продолжила моя любимая, и повела головой вправо, заставляя оглядеть земли вокруг нас, да и нас самих. — Это такое чудесное растение, в биохимическом составе надземной части которого присутствует многообразие витаминов, полисахариды, алкалоиды, макро- и микроэлементы. А какие у него названия и огненная трава, и дремуха, и плакун, скрыпун, копорка, хлебница, маточник, шелковица, яровник. Все разнообразие его, как источника жизни моих предков, которые предполагали, что сие чудодейственное растение им подарили инопланетяне.
А я, действуя синхронно движению головы Лины, оглядел ближайшие полянки луга, поросшие Иван-чаем не только розового оттенка, но и лилово-красного, и бледно-розового и даже белого, да широко улыбнулся ее знаниям, и тому, что теперь всегда буду рядом с ней.
— Ты веришь в инопланетян, в бога? — спросил я и засмеялся, радуясь тому, что мог ее слышать, любуясь этим прекрасным миром который создала она и ощущая себя целостным, единым с ней. Душой ли, личностью ли, мыслью…
— Это как мы захотим, как пожелаем! Ведь в любви мы оба — Боги! — громко крикнула Лина, и тотчас ее крику отозвался откуда-то издалека чуть повизгивающий лай собаки. Я повернул голову в сторону звука и увидел бегущую в нашу сторону собаку, породы салюки, персидскую борзую, газелью собаку, как называли ее на Земле. Рослую, сухого сложения, покрытую короткой, гладкой шерстью в виде тигровых полос. Она так размашисто выкидывала вперед свои длинные, стройные ноги, и мотала из стороны в сторону висячими, чуть вскинутыми ушами, поросшими густой шерстью, что казалось не бежала, а, так-таки, летела к нам.
— Сорочай? — удивленно спросил я, и, бросив взгляд, заметил едва заметный кивок Виклины, будто просящий меня впустить в нашу жизнь еще и ее любимца. И тотчас выпустив из объятий Лину, кинулся навстречу ее питомцу, радостно и приветственно закричав, словно осознавая собственную силу, как творца:
— Мы тут боги! Боги любви!
Лина догнала меня секундой спустя, так как я хотел быть подле нее. Она протянула мне правую руку, и я, сжав ее ладонь в своей, теперь уже синхронно побежал вместе с любимой. Ступая босыми стопами в шелковистую траву, сбрасывая с удлиненных листков злака зеленых кузнецов на землю, вдыхая медовый запах Иван-чая, и забывая столь долгую разлуку с ней, боль и наш общий путь к воссоединению, к рождению, как единого целого души ли, личности ли, или просто мысли.
Эпилог
Это огромное помещение было наполнено светом столь ярким, что больше походило не на цвет самих стен, а только на истончаемое ими ослепительно белое сияние. С легким золотым отливом оно струилось не только из глянцевитого потолка, но и из самих гладких стен, и видимо пола, придавая данному значительному в размерах и в понимании человека, не важно, землянина, радуженца, неоглядному пространству состояние туманной неясности. Определенно, таким своим парящим состоянием скрывая саму форму помещения.
Хотя и в том смутном видении было возможно разглядеть на одной из стен большую плазменную панель, чья диагональ была не то, чтобы 58, 65 дюймов. Она вдвое, а то и втрое превосходила 152-дюймовый гигант телевизора выпущенного на Земле не так давно, и предназначенного для просмотра объемного изображения, а потому и наблюдалась огромной в размерах. Да и в данном случае не нужно было при просмотре изображения на экране использовать специальные очки, серебрение ткани самого экрана, сложное оборудование, или вывод кадров для каждого глаза в отдельности. Здесь это не действовало, так как данная технология на много обогнала разработки землян или радуженцев.