А, впрочем, всего-навсего действовали, думали в пределах дозволенного нам религиозными догмами, сформировавшимися при наших далеких предках которые, в отличие от людей с планеты Радуга, боялись верить в собственные силы и ассоциировали свою планету не с небосводом, а только с землей, низом, полом, грунтом.
— А, что так? — встрял в мои несколько корявые от боли мысли Влад, и уселся прямо на цветастую простынь застеленную на тахте, сместив вправо одеяло.
«Свин такой», — подумал я, и, сам поражаясь собственным мыслям, оно как чистоплотностью никогда не отличался.
— Слушай так башка болит, дай таблетку, — уклончиво ответил я, совсем не собираясь ничего более рассказывать, да туго качнул тяжелой, будто после одурелого похмелья, головой, ощутив боль и по всей длине позвоночника.
— Ты, по-моему, и так таблеток слишком много выпил. Нафига только я не понял? — теперь он убрал с голоса всякую назидательность, сменив ее на беспокойство, которое всегда во мне вызывало ответное раздражение.
Вот и сейчас я прямо-таки вспылил протестом против этого наставления, волнения и обобщенно присутствия тут Влада, очень даже злобно протянув:
— Да, с чего ты решил, что я эти таблетки пил. Они уже месяц у меня под кроватью валяются. А башка болит, потому как я пить не умею. И вообще я не пойму, каким образом ты попал в мою квартиру. Мне, кажется, я дверь тебе не открывал.
Это я сказал на тот случай, если ее Владу открыла Лина. Ну, в плане, если она какое-то время замещала меня в моем теле. Возможно же, что не только я ее замещал, но и она меня.
— Нет, ты мне дверь не открывал, — незамедлительно проронил друг, и чуть повел носом в мою сторону, видимо, проверяя царящие вокруг запахи на соответствие полученным объяснениям. — Меня попросила заглянуть к тебе Анна Леонидовна. Ты, брат, сутки не отвечаешь на ее звонки, и она очень волнуется.
— Сутки? — переспросил я, в душе крайне радуясь, что Лины в моем теле не было. Так как я бы не хотел, чтобы она увидела грязь моего жилища и бесстыжее поведение, словно кричащее со всех сторон. Одновременно, поражаясь услышанному от Влада, и не столько связанному с волнением мамы, сколько тому, что я не брал трубку телефона уже сутки. Видимо, сутки после ее ухода. Но, этого не могло быть, я ведь провел на Радуге не больше трех с половиной часов. И где же тогда пребывал все остальное время…
Время.
Это не менее двадцати часов. Неужели та темнота, черно-махровая, плотная, в которой как мне, показалось, пропало всякое движение, звук, и остановилось время, и похитила эти двадцать часов моей жизни.
Домыслил я, и, сместив левую руку, до этого поддерживающую мою голову вниз, ощутил как теперь и она, переполнившись болью, ослабела.
— Анна Леонидовна сказала, что ты не берешь трубку, а ехать к тебе она не может, так как Степан Ярославович того ей не позволяет. Поэтому я к ним зашел, взял ключи и более получаса пытаюсь привести тебя в чувство, — продолжал между тем Влад, точно и не замечая отсутствующего взгляда у меня, все еще упертого в нанесенный рисунок на моей простыни. К собственному удивлению, на котором я отметил знакомую мне клумбу на площади города Углича, планеты Радуга, где также голубые, лиловые, розовые колокольчики и очитки обрамлялись белыми, розовыми, желтыми, красными мальвами. И здесь яркость изображения была такой насыщенной, что ослепила мои глаза, а окантовка зелени листа и стеблей навеяли тоску о той планете, о близости Лины… Линочки… моей девочки…
Резкая боль от воспоминания о Виклине прокатилась по всем телу, начав собственное движение с кончиков пальцев на ногах и руках и выплеснувшись итоговым всплеском в голову, в мозг так, что на мгновение я увидел перед глазами широкую лопасть белого вентилятора. И почему-то предположил, что двадцать часов времени провел не в плотной, пустой черно-махровой темноте, а именно под этим движущимся и словно меня наматывающим вентилятором.
— Раз ты мне не дашь таблетку, и испортил весь сон, не позволив основательно отоспаться от попойки, тогда проваливай отсюда, — довольно грубо протянул я, прерывая разглагольствования друга на полуслове, и той единой досадой возвращая присущее мне хамство и эгоизм. Я медленно перевел на него взгляд и улыбнулся, несмотря на боль, все еще выплескивающуюся покалыванием в мою кожу, дополнив, — а с Линой я тебя никогда не познакомлю. Ни тебя, ни Светку, никого… Потому как она недосягаема, для таких придурков, каким являюсь я.
Уж и не знаю, зачем я это сказал, почему, наконец-то, сознался своему другу о собственной неполноценности, как человека взрослого, тридцатилетнего. Не имеющего права называться любимым сыном, супругом, отцом. Может быть потому, как побывав на иной планете, в другом обществе, теле, несомненно, лучшем повзрослел, избавившись от подростковых предрассудков, всегда и во всем ставить себя во главу угла. А может быть потому, как впервые в своей жизни влюбился. И объект моей любви стал для меня не просто не доступным, а, так-таки, недостижимым, не только в понимании удаленности, но и собственного совершенства, чистоты, ума, красоты.