Данное безумие и неподъемную ношу несли на себе не только пожилые, зрелые, молодые, но и дети Земли, порой напоминая мне выходцев из фантастических фильмов… Степенно бледнеющих от испытываемого ими безумия и ноши… Бледнеющих, истончающихся и вскоре вовсе исчезающих. И не просто как отдельных личностей, семей, но и народа, расы.
Впрочем, дети иногда еще смеялись, улыбались. Так беззаботно, обнадеживающе для нашей планеты. Так как могут жить и радоваться дети пока не ощущающие проблем, находящиеся в подростковом возрасте, а значит не повзрослевшие, не помудревшие, и тем, определенно, пока защищенные от нашего странного мира. Его политического строя, религиозных догм и мировоззрения, где для жизни и процветания одного класса другие люди превращались в наемных рабочих, работников, крепостных, рабов.
Однозначно, рабов!
Люди постраше уже осознавали всю тяжесть существующего строя. Уж я не знаю, жалели они о Советском Союзе, нет ли?! Но говорили очень часто, применяя в отношении погибшей страны добрые эпитеты, и с той же неизменностью говоря о нынешней жизни в уничижительной форме, точно в первую очередь, уничижая самих себя, терпящих все это. В их глазах зачастую плыла безнадежность. И если у стариков это сопровождалось обреченностью прожитой жизни, то у зрелых нескончаемой усталостью от пережитого.
Всякий раз я внимательно слушал разговоры людей старшего возраста о Советском Союзе и прошлой жизни, вроде вылавливая в сказанном крупными глотками правду, и не просто оправдывая, а, даже не замечая тяжелых послевоенных лет, репрессии, коллективизацию.
Ко всему прочему я еще стал читать. Не то, чтобы художественную литературу, а разнообразные статьи. Не всегда исторические, почасту разнообразные научные, про астральных двойников, Антиземлю, социализм, коммунизм. Я систематизировал в голове прочитанное и к собственному удивлению выбирал из полученной информации лишь отдельные эпизоды, связанные с пережитым мною на Радуге. Таким образом, выстраивая не только модель идеального общества, но и ассоциируя его с обществом на планете Радуга, в стране Тэртерия. И все время казалось, что в моих изысканиях меня кто-то направляет, обещая, что сделаю я это или то, осознаю общие понятия коммунизма и как приз, поощрением получу (непременно, получу) перемещение в тело Лины, соприкосновение с ней и тем удивительным миром, в котором она живет.
К произошедшим со мной изменениям сейчас относилось и частое посещение моих родителей. В этом случае я всякий раз, сняв верхнюю одежду, направлялся в большой зал родительской трешки, и, опускаясь в огромное кресло с той же тупостью, мрачностью с какой смотрели на эту жизнь люди Земли, таращился на стоящую напротив стенку с витриной, книжными шкафами, полками и большим сервантом. В небольшой нише которой стояла плазменная панель, а в витрине поместились сервизы, бокалы, фотографии. Цвет стенки, называемый молочный дуб с колоритно выступающим рисунком, очень гармонировал с бежевыми обоями шелкографии стен, имеющих мягкий блеск, и придающих самой комнате состояние вычурной роскоши.
И если раньше я этой вычурности не замечал, то сейчас она стала меня раздражать. В ней я почему-то видел первопричину мрачных взглядов людей моей страны, которые в беге за лучшей жизнью, в конечном случае лишь прожигали ее, не замечая и малого ее хода, теряясь в бесконечной смене дня — ночи, месяца — года. Наверно, поэтому я по большей частью старался смотреть на книги. И когда мой взгляд принимался оглаживать разноцветные корешки книг, мысли мои отправлялись к Лине. Я начинал вспоминать ее дом, и поместившиеся между стрельчатыми окнами полки, не то, чтобы стоявшие, а лежащие на них книги, так отличные от наших и не только отсутствием на корешках и обложках данных об авторе, но и их дорогим, из натуральной кожи, переплетом, их тяжелыми, чуть шуршащими листами.
Я вспоминал эти книги и понимал мелочность, ничтожность идеалов нашей планеты перед основательностью и мудростью мира Лины.
«О чем ты тоскуешь, сыночек?» — спрашивала в такой момент мама и заглядывала ко мне в глаза, безошибочно ощущая своим материнским сердцем мои переживания. И из-под ее коротких, тонких бровей все еще темно-русого цвета на меня поглядывали зелено-карие радужки, окутанные в привычную белую склеру.
«У него какой-то нервный срыв, — вторил ей с кухни отец. — Ты же видишь, Аннушка, что у него наблюдается нарушение образа жизни. А эти вспышки непонятного гнева или наоборот столь долгое молчание, отсутствие интереса к тому, что ранее нравилось».