Отец был вообще помешан на здоровье, не важно своем или близких, по пустякам обращаясь в больницу, неизменно проходя разнообразные диспансеризации и обследования. Вроде не понимая, что страшнее физического заболевания всегда было и есть духовная хворь, а в ней, очевидно, безответная любовь является самой ужасной причиной.
А на улицах моего города, голубой планеты Земля, ночами завывала метель. Она сбрасывала с объятого темно-бурыми тучами небосвода рыхлые россыпи снега, заметала технику, дороги, дома и морозила растения, животных, людей.
И люди тускнели еще сильней, теперь не только в моем городе, но и в соседнем, во всей стране, и это несмотря на наступивший новый год, от которого всегда требовали счастья, здоровья, удачи. Люди тускнели, теряя не только яркость, но и собственную исключительность, превращаясь не в серую «совковую» массу, а в тени, и то вопреки заверениям президента, что мы с каждым годом живем все лучше и лучше. И я, побывавший в иной духовно-нравственной реалии, безысходность людей с которыми впервые за прожитые годы сроднился, ощущал, похоже, всеми фибрами души, личности, мозга. Соглашаясь с известным высказыванием американского оратора Джима Рона: «За одну ночь нельзя изменить жизнь, но можно изменить свои мысли так, что они навсегда изменят твою жизнь».
Глава пятнадцатая
Вообще-то я не пил.
По причине того, что очень себя любил, всегда заботился о собственном здоровье, в том числе избегал вредных привычек, к которым относилось чрезмерное употребление спиртного и курение.
Впрочем, после посещения Радуги, я стал чаще прибегать к спиртному, оправдывая свои действия желанием переместиться в тело Лины, а на самом деле стараясь, таким образом, забыться от любовной тоски по ней. Удивительной какой-то тоски возникшей всего только от одного взгляда в ее глаза.
Теперь я частенько мешал то снотворное, то спиртное, пробуя его так или этак, однако не получая желаемого. Хотя в этот раз я купил алкоголь просто, чтобы выпить. Впереди у меня были два дня выходных, и я решил расслабиться, точнее даже снять с себя это мучительное состояние дум, тоски и вздохов.
— Ничего, сейчас выпью и усну… крепко-крепко без сновидений, — сказал я сам себе, поднимаясь на лифте на шестой этаж своего десятиэтажного дома.
Это еще одна странность, появившаяся за последнее время во мне. Я стал разговаривать сам с собой, прислушиваясь к тому, как откликается мой мозг, с той единственной надеждой, что, быть может, Лина меня слышит или услышит.
— Слышит, — повторил я вслух и негромко засмеялся, целенаправленно стараясь задеть себя за живое насмешками, поведением и вызвать хоть какую-то реакцию, сменив ее на прежде правящую фазу тишины. Вместе с тем я зорко смотрел на панель управления кабиной установленной в стене с круглыми кнопками, где степенному нашему с лифтом подъему загорались необходимые цифры, приближая меня к квартире. Само купе кабины внутри было небольшим, собранным из деревянных панелей, где к металлическому потолку крепились создающие рассеянный свет светильники.
Гладкие, орехового оттенка, панели кабинки пестрили надписями, не только положенными в таком случае «правилами пользования лифта», но и просто указывающие на не воспитанность их творцов. Хотя на одной из них мой взгляд остановился дольше обычного.
«Маша, люблю тебя», — криво вывел какой-то умелец и дорисовал небольшое сердечко, тем вроде определяя юность собственных лет, которой присуща беспечность и порывистость. А я незамедлительно вздохнул, вспомнив схожее с этим сердечком лицо моей девочки, синь ее глаз, ее ум, мягкость характера. Разумеется, я не знал черты характера Виклины, но был почему-то уверен, что она очень нежная, добрая и честная девушка. Разумеется, я никогда с ней не общался, поэтому не мог оценить степень ее образованности, таланта, но вспоминая, как с ней говорил Беловук, и как она зарекомендовала себя в университете, понимал, что мне посчастливилось полюбить достойную и умную девушку.
Я вновь отвлекся на мысли о Лине, а пришел в себя, когда лифт (и прежде скрипящий) неожиданно туго фыркнул. Кабину бросило из стороны в сторону, послышались удары со стороны дверей, а потом он и вовсе остановился. Еще не более десяти секунд и в нем замерцал свет, а после погас, оставив меня в полной темноте. Этот лифт уже раньше ломался, делая остановки между этажами, но в основном они были кратковременными. Однако сейчас оказалось все по-другому, потому как не просто лифт замер, но и затих обобщенно всякий звук в многоэтажном доме. Впрочем, к этому не стоило применять сравнение удивительности, так как часы уже показывали первый час ночи.