— Ну и гадость, — вновь вслух сказал я, и, вторя словам, громко закричал. — А…а! — однако, без всякой надежды дозваться кого-нибудь. Просто мне стало весело, вот я и заорал. Алкогольный напиток, между тем достигнув моего желудка, окатил его потоками тепла, и я мгновенно вспотел. А вспотев, принялся раздеваться, притом пристроив бутылку между ног и зажав ее ими, чтобы она не упала. Снятые дубленку и шарф я аккуратно, свернув, положил справа от себя, поближе к стенке кабинки лифта. Туда же пристроил шапку и вязанный свитер серого цвета, который в этой темноте опять же смотрелся темным пятном никоим образом не демонстрируя свой выпуклый рисунок в виде кос, а после опять громко крикнул, сопроводив ор более тихим повизгиванием.
Очевидно, спирт, попавший в мой уставший, находящийся в состоянии нервозности и голода организм мгновенно вызвал легкую эйфорию, отчего пропал страх и паника. Я вновь нащупал в темноте бутылку, и, подняв ее с пола, принял на грудь. Не то, чтобы в рот, а именно плеснул себе на подбородок, шею и футболку, не сумев в данном мраке поймать само горлышко.
— Вот, блин, — недовольно протянул я, расстроившись тому, что впустую потерял столько жизнеутверждающей жидкости. И тотчас шевельнув губами в воздухе, ухватил стеклянное горлышко и влил себе в рот, очень даже значительную часть напитка.
В обтекаемой и словно загустевшей темноте, теперь не просто махровой, а укладывающейся какими-то пластами, неожиданно по левую от меня сторону, что-то ярко блеснуло. Это была однократная вспышка белого света, которая пустила вокруг себя круговые волны, какие появляются от падения камня в воду. Белые круги надвинулись на левый глаз, и вовсе мгновенно сокрыв на нем видимость до середины, заслонив темноту, и в том сияние лишь на миг явили едва наблюдаемые лопасти вентилятора, словно размешивающие белые полутона. Острая боль внутри головы столь мощно пробила мой мозг, что выплеснулась белыми проблесковыми круговыми волнами в правый глаз.
— Мать твою! — громко выругался я, яростно закачав головой и приткнув к губам горлышко бутылки, видимо, допил остатки алкогольного напитка.
Почему, видимо?
Потому как стоило спирту попасть в мою глотку, как я разом потерял ощущение собственного тела. А потом и с собственной личности, души, а может всего-навсего утерял нейронные связи, которые управляли движениями моего тела, осуществляли понимание речи и создавали память. Казалось, нейронные связи потеряли взаимодействие между собой и обесточили сам мозг.
Впрочем, все еще оставалось биение белой вспышки, более не наблюдаемой в виде лопастей вентилятора, а только схожей с пляшущими потоками огня. Внезапно биение белого огня расширилось, послышался чуть слышимый шорох, напоминающий текущую воду, большим потоком, хотя и значительно удаленным по расстоянию от меня. И тотчас я стал вновь ощущать себя как нейрон, личность, душа. Проблеск между тем расширился и образовал окрасившуюся в черный цвет огромную круглого сечения дыру, точнее даже бесконечную трубу, чья сероватая кайма мелко-мелко вибрировала. Так как может вибрировать поверхность кожи, ощущая наступление чего-то желаемого, однако, свершающегося неожиданно и будто наперекор всем постулатам жизни.
А из бесконечной дыры, точно разошедшейся пропасти, внезапно выбился тончайший световой луч, имеющий в собственном сияние всю палитру белого цвета. Начиная от кристального белого заканчивая слегка перламутровым оттенком. Луч, легонько пульсируя, принялся двигаться по часовой стрелке, ощупывая пространство и сам чуть-чуть мерцая, то ли собственным оттеночным цветом белого, то ли все-таки закругленным (на вроде крючка) кончиком. И когда он соприкасался с поверхностным слоем дыры, на мгновение придавал ей светлые оттенки черного, не то, чтобы перекрашивая, изменяя, просто акцентируя индивидуальность, разнообразие тонов, их неповторимость. Оставляя послед собственного течения узкие полосы свинцово-черного цвета. Впрочем, само неспешное движение закругленного конца показалось мне завораживающим, гипнотизирующим, пригласительным что ли.
— Я тут! — чуть слышно шепнул я, и почувствовал, как шевельнулись мои губы, с выступающей верхней. Даже не то, чтобы почувствовал, а услышал это, вроде под тонкой моей кожей в такт мерцающему кончику луча забились все мельчайшие, нервные окончания.
И подчиняясь этому биению, я уже много громче закричал:
— Тут! Тут я! Левее! Левее! — А после, когда закругленный кончик, не нащупав меня, стал очерчивать очередной круг и вовсе панически заорал, — тут! Я, тут! Тут!