Звуки.
Голос Беловука звучащий низко с раскатистым бархатистым тембром, схожий с нависающим небосводом, словно переплетался с посвистывающим стрекотом сверчка, дополняясь «ке-вюю, ке-вюю» какой-то птахи, и раскатистым кваканьем лягушек.
Лицо его теперь начерталось много четче, а голова полностью загородила собой небесный купол. И я смог лицезреть вблизи крупные черты лица мужчины. Раздвоенный надвое подбородок, мощные, выступающие скулы и нижнюю челюсть. Узкий нос с плоской спинкой, большой рот с блестящими красными губами и удлиненной формы глаза, где зеленая радужка имела всплески коричневого цвета, тем словно связывая его со мной и, одновременно, указывала на него, как на человека ответственного и властного, идущего собственными качествами в противовес мне. А кудрявые, короткие, светло-русые волосы и смугло-белая кожа с персиковым оттенком, однозначно, делали Беловука более привлекательным, чем я, в глазах Лины.
Я…
Вот, дурь и о чем я, вообще, думаю. Как могу судить за Лину, когда она меня никогда даже не видела в зеркале, не то, чтобы в жизни.
«И слава богу», — дополнил я, подумав, что если Линочка узнала бы меня ближе… Непременно, не пожелала бы дальнейшего общения.
Уж, таким теперь я себе представлялся ущербным…
— Нет, все нормально, — отозвался я на вопрос мужчины и широко улыбнулся, радуясь тому, что сейчас могу соприкоснуться с моей девочкой. — Очень красивое небо, Беловук, — дополнил я и сам, поражаясь красоте и близости стоящего надо мной небесного купола. Красоту, которого я стал ощущать совсем недавно, словно с чувствами к Лине приобрел иные нравственные начала, понятия и воззрения. Теперь и опять внезапно осознав, что раньше не замечал эти краски, не наблюдал всей этой игры дневного или ночного света, и с тем не умел радоваться простому и изначально вечному, тому, что было создано задолго до теории эволюции… задолго до религии.
— Красивое, — повторил вслед за мной Беловук, и, отстранившись вправо, вероятно, прилег рядом. Вероятно, потому как мгновенно пропало наблюдение его лица, а передо мной начертался простор небес, будто растянутых в созерцании видимого окоема. — Естественно, дорогая моя, небо всегда чудесно в своей неподражаемой глубине. Посмотри, как сегодня хорошо виден Млечный Путь, Галактика, в которой и находится наша система Усил, наша планета Радуга. Вот ведь, интересно, дорогая, о чем думает человек, которой сейчас находится, где-то в миллионах, световых лет от нас. В какой-то иной системе, планете. Интересно, чем он живет, о чем мечтает, кого любит.
— Он никого не любит кроме себя, — враз откликнулся я, словно в словах этого светлого юноши и моего соперника, внезапно почерпнул для себя всю глубину его чистоты, одновременно, ощутив собственную низость, мелочность ранее испытанных желаний, связанных не только с влечением к Лине, но и, обобщенно, потребностей.
— Что, дорогая, ты сказала? — переспросил мужчина и я даже его не видя, ощутил, как он слегка подался вверх с земли, видимо, прежде возлежа на ней спиной и головой, а теперь приподняв верхнюю часть корпуса, и опершись локтями.
Я молчал какое-то время, тяжело переваривая и сам видимый небосвод с узкой слабо светящейся полосой туманного света, и только, что услышанное от Беловука название их Галактики, не понимая, почему оно в точности повторяет название нашей, а потом, отвлекаясь на собственные переживания, сказал:
— Мне кажется, что тот, который смотрит сейчас в это небо, только, где-то в ином месте в миллионах, световых лет от нас, любит только себя. Все эти годы он был бездельником, лентяем и хамом. Искал, где бы поменьше поработать, как бы увильнуть от обязанностей и забот. И он никогда не умел ценить заботу, любовь других, а когда напоролся на чувства, весь расклеился, растекся, точно до этого был созданным из бумаги, поэтому не выдержал и малейшей непогоды, мельчайшего дождя, порыва ветра. Можно, конечно, считать, что в этом… В его слабости, немощности повинно общество в котором он вырос. Так как в том мире стремление к увеличению капитала и прибыли рушат всякое равенство и свободу, опуская большую часть людей до состояния покорной толпы и возвышая небольшую кучку над ними, над законом и в целом обществом. В том мире существует единственная ценность, это деньги, и люди там думают только, как выжить. Они очень редко смотрят на небо, любуются звездами, или встречают рассвет, потому к тридцати годам уже не умеют смеяться, радоваться, и ходят мрачнее тучи. Там давно подменили понятия ценности семьи, дружбы, верности, любви. И небеса на той планете сотрясаются не от раскатов грома, а от канонад орудий, и земля густо сдобрена людской кровью, которых не пощадил безжалостный враг, маньяк, бандит. На той планете не живут, лишь существуют. И когда человек умирает, ему в след говорят «отмучился»… Да, можно обвинить в собственной слабости это общество, и, таким образом, снять с себя всякую ответственность за ущербность, но, видимо, пришло время отвечать за поступки. Свои поступки! — и вовсе торжественно дополнил я и смолк.