По-видимому, сами насаждения ильма тут были все-таки искусственными, потому как тропинка, пролегающая между ними, хоть и оказалась земляной (чуть поросшей травой), освещалась лежащими прямо на почве светильниками. Похожие на узкие невысокие пенечки, они были снабжены датчиками движения, потому что загорались и потухали ярко голубым светом по мере нашего перемещения. Впрочем, сам лес по отблескам, что откидывали светильники, смотрелся не то, чтобы девственным, но явно мало посещаемым. Потому там, в глубинах, его землю покрывали упавшие ветви и даже стволы.
Каля, выйдя из кабинки, тотчас ухватила меня за руку, и слегка ее, пожав, теперь не выпускала из своей ладони. Видимо, у них бытовало спорить и с тем не переходить на личность… Ну, я имею им в виду не нужно было, что-либо доказывать «с пеной у рта» или бить по мусалам. И в том, проявляя разумность, воспитание и культуру.
Она сейчас шла, чуть впереди меня и я, рассматривая пространства этого широколиственного леса, думал о Лине. О ее красоте, чистоте, уме, наслаждаясь тем, что могу так близко… точнее даже изнутри ощущать мою любимую, и мешать ее пьянящий запах сладости распустившихся цветов, свежести и горько-миндального, терпкого вкуса с ароматом зеленой листвы ильма и перепревшего духа самой почвы, снятой подошвами ступающей по ней обуви.
Ребята шли следом за нами и также, как Каля и я, молчали. Однако привычной лесной местности тишины здесь не воспринималось слухом, вспять того откуда-то доносился легкий смех, говор людей, звучание струн музыкального инструмента. А когда свет светильников озарил даль чернолесья, я сумел различить впереди и вовсе обширную поляну, очищенную от деревьев, поместившийся по центру небольшой костер и множество молодых людей.
Мы вышли на поляну к костру минут через десять. Само пространство леса здесь поросло низкой растительностью, и было полностью освобождено от деревьев и даже кустарника. Деревья окружали перелесье по краю в первом строю, которого, также стояли ильмы. Очевидно, и сама поляна была нарочно обустроена для отдыха, оно как в костре как я приметил горели аккуратные такие полуметровые пеньки. Возле костра прямо на траве сидели молодые люди, парни и девушки, приблизительно одного возраста с Линой. Возле них стояли тарелки с едой, бокалы и стеклянные бутылки. Они довольно разговаривали, а некоторые из них бринькали пальцами по струнам гитар. Впрочем, стоило нам четверым выйти из просеки на поляну, как на ней образовалась минутная тишина. А после и вовсе все перелесье наполнилось громкими аплодисментами и обрадованными криками:
— Наконец! Ребята Лина с нами! Да! Да, Лине! — загалдели они, и часть ребят, ранее сидевших к просеке спиной, повскакивали с земли, и ринулись к нам. От этих громкоголосых окриков я прямо-таки растерялся, а трое ребят тем временем подхватив меня на руки, подняли над головами и понесли на другую сторону костра, сопровождая свое движение совсем, озорными криками:
— Да! Да, нашей Лине! Нашему таланту!
Горьковатый дым костра внезапно ударил мне прямо в нос, на миг погасив там запах любимой девочки, а темно-синяя даль небосвода окатила глаза россыпью мельчайших, как пшено чуть мерцающих серебристым светом звезд. И я задохнулся красотой этого зеркального мне мира, его чистотой, радостью бытия так, что и не сразу уловил собственным слухом примешавшиеся к озорному веселью взволнованные голоса Кали и Земко, проронившие:
— Ребята, аккуратней там не уроните, Линочку!
Меня, наконец, донесли и усадили на траву (очень даже мягкую), а секундой спустя с обеих сторон подперли опустившиеся Каля и Земко. Яркий лепесток огня, лизнув полусгоревший пенек, легохонько дернулся к подошвам моих сандалий, будто намереваясь и их приласкать. И я опять же торопливо дернул ноги к себе, согнув их в коленях. А веселье на поляне вразы усилилось так, что гул голосов и зазвучавшие струны гитары ощутимым хрипом отозвались в моих ушах, чуток даже там заскрипев. Видимо, у меня закружилась голова, а молодежь шумела потому как Линочка, моя девочка, находилась у них в авторитете, или они любили ее за ум, талант, красоту.
Впрочем, о чем я?! Лину было не возможно не любить… Такую чудесную девочку, такие прекрасные, высоконравственные люди, конечно, любили, уважали, берегли ее.
Это только на Земле при любых правителях, при любом общественно-политическом строе талантливые, даровитые люди жили частенько в бедности. Не признанные или отвергнутые обществом, пьющие или хоронящие себя в наркотическом дыму, они в том, похоже, и черпали собственную гениальность.