«А, и, правда, что со мной было?» — подумал я, впервые не заводясь от нравоучений Влада, и стараясь припомнить, что со мной было. Так как пережитое на Радуге, походу, напрочь отрубило всякие связи с Землей.
— Я звонил, — наконец, откликнулся я, теперь ярко припомнив, что предшествовало распитию спиртного в лифте. — Нажимал на вызов диспетчера, кричал, тарабанил в двери. А не позвонил тебе потому как разрядился мобильный. Вот я и решил скоротать время, так сказать, с бутылочкой. Кто ж знал, что алкоголь окажется паленым. А по поводу лекарств… — Замешкался я с ответом, как-то не очень желая врать маме, потому перевел взгляд на Влада, и туго вдохнув, дополнил, — последнее время, что-то не мог заснуть.
— Теперь я, надеюсь, ты выспался, — протянул друг и бросил торопливый взгляд на кварцевые наручные часы, одетые на левой его руке и придающие ему деловитости. — А по поводу сна, надо будет пройти обследование у невропатолога, — досказал он, и, похлопав меня по бедру, медленно поднялся с койки, собираясь уходить.
— Не надо никаких обследований. Со мной все пучком, — недовольно фыркнул я в сторону друга и закрыл глаза, так как теперь онемение навалилось и на веки.
Глава двадцать вторая
Спустя два дня пробуждения в больнице, меня посетила бывшая супруга с дочерью. Я за последнее время, после первого возвращения с Радуги, почти не виделся с Маришкой и Алёнкой. И когда они вошли в палату оказался не готовым к встрече, видимо, потому как стоило мне глянуть на Марину, понял, что она меня все еще любит.
Любит… Той первою любовью, которую сложно уничтожить в женщине, которая выживает вопреки нравственному уродству предмета обожания, и глупости испытываемых в отношении него чувств, эмоций.
— Привет, Ярушка, — ласково произнесла она, и замерла в проеме приоткрывшейся двери, придержав за плечико Алёнку.
Я посмотрел в карие глаза этой женщины, которая стольким меня одарила и нежными, полными любви ночами, и поддержкой, заботой, и сутью отцовства и опять ощутил себя недостойным тех чувств, одновременно, впервые отметив красоту Маришки. Ее чистую с легким золотистым загаром кожу лица, которое подчеркивалось широким и высоким лбом, округлыми боковыми формами и заостренным в нижней части подбородком. У нее был вздернутый нос с округлым кончиком, широкие полные губы и припухлые глаза (не то, чтобы отекшие от слез или болезни, просто будучи по жизни такими) обрамленные темно-русыми ресницами и изогнутой линией бровей. Марина всегда следила за собой и даже сейчас имела безупречную прическу каштановых не длинных волос, частично прикрывающих большой прядью зачесанной набок лоб, матового оттенка макияж на веках и серовато-розовую помаду на губах. Ее подтянутую, спортивного типа фигурку в облегающих голубых джинсах и шерстяном, коричневом свитерке, совсем не портил белый халат, накинутый на плечи.
— Здравствуй, Мариш, — с не меньшей нежностью откликнулся я, тем приветствие, словно позволяя ей к себе приблизиться и забыть наши распри, ссоры, виновником которых, конечно же, всегда являлся я.
Жена тотчас выпустила из хватки плечики Алёнки, и та мгновенно сорвавшись с места, кинулась ко мне, нескрываемо обрадовано взобравшись на койку и утонув в моих объятиях. Дочь была точной копией моей супруги, как и я, повторял чертами лица собственного отца. А отличалась от нее только зелено-карими глазами и русыми с легкой рыжиной волосами, заплетенными в тугую косу. Марина, закрыв за собой дверь, приблизилась к моей койке неторопливо, и, опустившись на стул, с наблюдаемой ревностью глянула на прижавшуюся ко мне дочурку. Точно и сама мечтала, вот также прижаться, однако, не смела себе того позволить.
Я, чуть подавшись вперед, сел на койке и Алёнка, отклонившись, вскинула руку вверх и погладила меня по щеке, сдержав движение ладони на коническом подбородке. А я глянул в карие глаза сидящей рядом Мариши и внезапно подумал с тоской о Лине, о ее темно-синих объятых розовой склерой очах.
— Папочка, — затараторила дочь, и вновь прижала свою головку к моей груди. Будучи еще ребенком, она дарила любовь не по принуждению, обязанности, а по порыву души. Поэтому ее голос слышимо для слуха наполнился трепетанием. — Мы так с мамой испугались за тебя. Так плакали, — продолжила она делиться. — А бабушка звонила и тоже плакала, говорила, что ты можешь стать совсем больным и даже инвалидом.