Мы остановились с мамой в комнате стариков на первом этаже, выселив их на второй, еще и потому как, такое бревно каким я нынче стал, было сложно поднять на мансарду.
Занимая двухспальную кровать деда и бабушки, я совершенно не интересовался передачами по телевизору, стоящего на стеклянном столике между двух металлопластиковых окон прикрытых тонкими голубыми шторами, напротив кожаного дивана, где сейчас спала мама. Я просто скользил взглядом по комнате, стараясь в ней отыскать образ Лины, не редкостью потухающий в собственном сиянии. Впрочем, и в том плавающем движении выхватывал пляшущие по голубовато-бежевым обоям и ламинатному полу лучи солнца. Кажется, за тот долгий срок, что я впервые побывал на Радуге столь насыщенно пригревшие и ее зеркально-диагональное отражение Землю.
Медленно солнце опускалось за край Земли, здесь на юге России, в небольшом поселке предгорий Кавказа. Наверно, оно хоронилось сначала за вершиной ближайшей горной гряды, которую я исследовал еще будучи мальчишкой, лишь потом войдя в линию горизонта. Однако лучи этого мощного, центрального светила нашей системы, дарующего жизнь планете Земля, еще какое-то время пробивали голубую материю штор, укрывающих окна, придавая самой комнате нежнейшую по оттенку серо-голубую дымку, словно сейчас желающую окутать мою стонущую от боли голову.
Когда серо-голубая дымка иссякла в комнате, и на смену ей пришли лишь темно-серые, а потом и темно-синие тона ночи, внутри головы в районе макушки и затылка так запекло, и густой белый пар, выплеснувшись поперед глаз, вновь явил передо мной бога из летописи. Только в этот раз бог не тряс головой, а застыл. И я сумел разглядеть его лицо формой повторяющее сердечко, с широким лбом и острым подбородком. С характерно выраженными скулами и носом, у которого имелась еле заметная горбинка и чуть приподнятый кончик, с алыми губами и широко расставленными, очень крупными миндалевидными глазами, чья блестящая радужка имела темно-синий цвет, без проступающего цвета склеры и зрачков. И если бы не розово-прозрачные кости черепа, просвечивающиеся и вовсе через прозрачную кожу, и потому придающие ей такой оттенок да отсутствие бровей, ресниц, волос, можно было бы подумать передо мной Лина…
Ее лицо…
Ее…
Я это понял не сразу. А поняв, широко улыбнулся…
Я понял, что Лина и есть бог для меня, как я — инопланетян для нее. Так как мы есть мужское — женское, дневное — ночное, светлое — темное, инь — ян. Мы и есть творцы всего сущего, не только в продолжение собственного рода, генов родителей, но и этой невообразимо прекрасной любви, каковая выступает источником жизни.
И когда я осознал, что в любви я есть бог.
Я чуть слышно засмеялся от радости. Чуть слышно, чтобы не напугать мамочку, бабушку, дедушку…
— Мамочка, — протянул я, когда Анна Леонидовна потушив свет в комнате, опустилась на диван, готовясь уснуть. — Я тебя очень люблю, — я так и продолжал говорить, с трудом подтягивая собственный язык, точно он был онемевшим на кончике. Еще и потому как говорил крайне мало за последнее время, а сейчас у меня продолжала болеть голова.
— Что сыночек? — отозвалась с дивана Анна Леонидовна и враз вскинула с подушки голову.
— Не поднимайся, — добавил я торопливо, не желая ее еще больше волновать. — Просто хотел у тебя спросить. Ты хочешь, чтобы я был счастлив? Любим и сам любил? Чтобы мог быть подле того, кого люблю больше самой жизни?
Я услышал, как мама тяжело вздохнула. И хотя диван стоял перпендикулярно моей кровати, и до головы, лица ее было приличное расстояние, я словно увидел, как из глаз Анны Леонидовны выплеснулись на щеки слезы. Она ведь понимала, что такое бревно, каким нынче стал я, вряд ли кто сумеет полюбить, и даже Маришка.
— Разумеется, Ярушка, — все же она преодолела себя, решив, что сейчас важнее поддержать меня. — Для каждой матери наивысшая радость, это счастье ее ребенка.
— Тогда, ты должна запомнить, — произнес я, стараясь в темноте уловить очертания лица мамы, голова которой покоилась на противоположном конце дивана, чтобы наблюдать за мной ночью. — Ты, должна понять, что если меня не станет… Значит, я ушел в другой мир, к своей любимой, той которую нашел, встретил. И я там очень счастлив… Очень…