Два дня он потерял в поисках бывшего жандарма Казимакова. С утра до вечера крутился на Третьей Горе и Комиссариатской улицах. Обошел все домовые комитеты, спрашивал у продавцов лавок, коих выросло на этих улицах как грибов после теплого летнего дождя. Но о Казимакове никто не слышал. «Видимо, этот зверь поменял свой цвет, — подумал Шамиль. — Определенно, взял чью-то фамилию и живет теперь, гад, припеваючи по подложным документам». Он знал его приметы (их назвал бывший домработник ротмистра) и зорко всматривался в каждого мужчину невысокого роста средних лет. Потерпев в этих поисках неудачу, молодой чекист, прежде чем отправиться по известным адресам бывших жандармских осведомителей, кинулся в университет, на Воскресенскую. Разыскал бывшего капитана контрразведки Мулюкова. Тот, как добрый старый приятель, улыбаясь, ответил на мучившие Шамиля вопросы.
О Казимакове он раньше слышал, но лично его не знал. Знал лишь то, что этот жандармский офицер собирал доносы и вел досье даже на высокопоставленных армейских офицеров и полицейских чиновников, не говоря уже о гражданских лицах.
Потом Мулюков, предвосхищая вопрос о Тряпкине Михаиле, заметил, что тот работал одно время в университете на медицинском факультете, а потом пропал из виду.
— О нем на кафедре говорили как о чудаковатом, взбалмошном, импульсивном человеке, хотя и не лишенном ума. — Бывший контрразведчик помолчал, а потом прибавил: — Говорят, будто он в какую-то больницу подался, не то в Шамовскую, не то к Клячкину. Вернее, в бывшую больницу Клячкина, где последние дни жизни провел поэт Габдулла Тукай.
Мулюков сообщил ему, что по последним слухам его бывший шеф полковник Кузьмин подался на Дон, где собирается офицерство под знамена белого движения. Новоиспеченный преподаватель рассказал чекисту и кое-что о Константине Балабанове.
— О нем наслышано все Поволжье. В общем, матерый уголовник и осведомитель. Пасся сразу на двух нивах: полицейской и жандармской. Он и нам, контрразведке, предлагал свои услуги. Вот полиция и жандармерия в последние годы и закрывали стыдливо глаза на его проделки да на его притон. Закладывал почти всех. Отрабатывал свои грешки. Иначе говоря, полицейские и жандармы рядились в тогу священников: за исповедь Дяде Косте отпускали все тяжкие грехи.
Когда наконец разговор закончился, Измайлов не спеша пошел к выходу. Одолеваемый невеселыми думами, он не заметил, как закрыл за собой тяжелую дубовую дверь главного корпуса и оказался на центральном портике с величественными белыми колоннами, что вознеслись до самой университетской крыши. Юноша остановился, привалился плечом к колонне, словно ухажер, уставший ждать свою возлюбленную, и бездумно уставился на афишную круглую тумбу. Так он простоял минут пять, пока не взглянул на серый купол неба с маленькими промоинами, через которые устремлялись к земле красноватые лучи солнца. Горизонт уже подернулся сизоватым мраком. Шамиль, словно после короткой дремоты, очнулся. «Ого, оказывается, уже вечер на носу». И он поспешил в Шамовскую больницу. Но там Тряпкин не работал. Не значился он и среди медперсонала городской больницы. Тогда Шамиль поехал на Дальне-Архангельскую улицу, где, по словам университетского преподавателя Мулюкова, проживал доктор Тряпкин.
«Интересно, узнает ли он меня, — подумал Измайлов. — Вряд ли. Кто я для него тогда был? Деревенский олух. Лошадиный погоняла…»
Шамиль быстро отыскал дом 17 по Дальне-Архангельской. Одноэтажный пятистенный дом с железной крышей заметно отличался своей добротностью от соседних жилых строений. Дом этот до недавнего времени принадлежал Михаилу Тряпкину. Но в связи с острой нехваткой жилья в городе к нему подселили три рабочие семьи. И дом был разделен на четыре части. Сам хозяин продал часть дома и, как оказалось, куда-то съехал. Никто из новых жильцов ничего толком больше не знал. Правда, один из них посоветовал Измайлову порасспрашивать соседа Курбана Галиева, который помогал Тряпкину по хозяйству: таскал от колонки воду, колол дрова, чинил сени, присматривал за домом, когда хозяин дома отъезжал по своим врачебным делам в какой-нибудь уезд.
Галиев Курбан особой словоохотливостью не отличался. Отвечал не торопясь и без особой охоты.
— Где все-таки живет сейчас хозяин этого дома? — повторно спросил Измайлов, показывая рукой на соседский пятистенный дом.
— Сабсим не знаю. Аллах видит. Ни знаю, гражданин харуший.
— Он, этот врач, один жил?
— Защим адин. Жина била у ниву.
— Вот как? — удивился Шамиль, ранее почему-то представляя, что Тряпкин холостяк. — А жена где сейчас? Когда ты, бабай, ее видел последний раз?