— Итак, есть у нас отправная точка. Исходя из нее как из истины, можно сделать следующие выводы. Если резидент германской агентурной сети умен, а в этом трудно усомниться, то именно его идеи лежат в основе комбинации с этими архивными бумагами. То есть нам дали возможность самим вычислить, кого завербовал весной пятнадцатого года этот пресловутый Тенцер. Отсюда напрашивается вывод… — Брауде выразительно посмотрела на своего сотрудника, как бы приглашая к разговору. И Измайлов тут же выпалил:
— Эти бумажки не случайно обронены, а подброшены. Иначе говоря, они — это ложно расставленные бакены для нашего поискового судна, дабы мы сели на мель, если вздумаем погнаться за ним.
— Правильно, Шамиль. Видимо, так и было. Но предположим теперь, что резидент рассеянный, как склеротик, и недалекий человек. Тогда, выходит, найденные бумаги — высшая правда, как библия или коран для религиозных фанатиков. А коль так, то впору нам сейчас назвать и начальника кайзеровских дьяволов, и наших местных падших душ-угодников. Тут он, как говорится, виден через слабую лупу. Все сходится к тому, что это жандармский ротмистр Казимаков. Против него в этих бумагах много улик. Даже слишком.
— Наверное, они, оставляя эти своеобразные намеки и полунамеки, рассчитывали, что мы их примем за истину в последней инстанции, когда допетрим до тех положений, за которыми, как за полупрозрачными занавесками, прячется германский резидент, — высказал предположение Измайлов. — Да еще рассчитывают, что мы загружены до отказа, до предела, как баркасы с затонувшего ночью корабля. И это действительно так. Что при такой ситуации мы, не теряя ни минуты, будем обязательно грести к тому берегу, к тому месту, которое они нам подсвечивают, делают видимым.
— В принципе мы так вроде и должны бы поступить, — проговорила Брауде, доставая из пачки папиросу. — Но наши сомнения, как железные цепи, преграждают нам этот путь. Конечно, найти бы этого Казимакова, тогда во многом прояснилась бы ситуация. — Хозяйка кабинета зажгла спичку и прикурила. — А так слишком много в нашем баркасе дыр.
Брауде не спеша прошлась по комнате, держа папиросу двумя пальцами на уровне губ. Она глубоко не затягивалась, а лишь слегка, как начинающая, попыхивала папиросным дымком и то только для того, чтобы как можно больше сосредоточиться. Во всяком случае так казалось Измайлову.
— А эти дыры, — продолжала Вера Петровна, — нам сейчас не залатать. Их можно заделать только пластырем конкретных сведений. Мы ими, к сожалению, не располагаем. Главная прореха в наших познаниях заключается в том, что мы не знаем, когда эти бумаги, проливающие свет на действия немецкой агентуры, были оставлены. Как не знаем и того: оставлены ли они госпожой неразберихой, пришедшей к нам сюда вместе с вьюжной февральской революцией, или подброшены. Видишь, в своих суждениях я опять пришла на круги своя. Одним словом, повторяюсь. Но ведь нельзя не учитывать и то обстоятельство, что все бумаги, которые мы здесь обнаружили, за исключением дела, которое вел Мулюков, свидетельствуют о событиях до февраля семнадцатого года. Вполне возможно, что и сами эти бумаги родились на свет до февраля месяца…
— Но это, Вера Петровна, не опровергает предыдущую нашу концепцию, — заявил Измайлов. — Конечно…
— Погоди, погоди, Шамиль. Я сначала закончу свою мысль. — Брауде потушила окурок и присела на стул. — Если все же бумаги были утеряны или их специально оставили в февральские дни, то это значит, они предназначались не для нас, не для ЧК. А для контрразведки Временного правительства. Зачем? Возможно, для того же самого, что мы собираемся делать. А может, преследовали одну цель — вывести из игры этого Казимакова. Быть может, он кому-то очень мешал. Но эти мои суждения верны, если опять-таки считать, что эти бумаги были подброшены. Если же их забыли — это уже другой табак. — Она немного помолчала и спросила:
— Так что ты хотел сказать?
— Да, собственно, ничего особенного. Просто мне подумалось, что эти бумаги, хотя и с бородой, правда, маленькой, но они могли быть оставлены после прихода Советской власти и предназначались для ЧК.
— Может быть, и так, а может, и нет. Ясно одно: ни одна наша версия пока что не перевешивает чашу неизвестности. Эти неясности и есть дыры, которые нужно залатать, и чем быстрее, тем лучше. А силенок-то у нас не хватает. Все наше ЧК — десяток человек. Вот и приходится каждому из нас, как ежу, наваливать на себя всякую всячину, насколько хватит сил.
Брауде быстро встала и сняла трубку телефона, потом снова ее положила на никелированный металлический рычажок и проронила: