— Это нам передал начальник милиции Гофштадт. Весьма любопытная бумага, которую надо будет со временем расшифровать. Подумайте на досуге, как над занятной головоломкой, — Олькеницкий бегло просмотрел листок бумаги и протянул его Измайлову. — Рапорт работников милиции, участвовавших в задержании бандэлементов. У одного из них и обнаружили загадочную карту-план, начерченную на пергаменте. Но что любопытно: именно с этой шайкой общается Мусин Рафаил, о котором ты здесь только что упоминал. Видишь, в каких сложных паутинных связях фигурирует этот Мусин. То он якшается с уголовниками, то оказывается, что он дружен с Дардиевым, которого мы ищем в большей мере в связи с германской агентурой, то он, как бурлак, тянет лямку анархиста. Трудно вообще-то понять какие у него принципы и что он в конечном счете преследует. Да и фигура Дардиева тоже требует пристального внимания. Теперь можно и не сомневаться: в анонимке в наш адрес почерк Сабантуева конечно же подделал Дардиев.
— Но зачем это он, интересно, сделал? — осведомился Измайлов. — Ведь тем самым он начал опасные для себя игры.
— Это не игра, Шамиль. Это его профессия, его работа. И написал он по заказу, под чью-то диктовку. Определенно. Но заказчик, судя по всему, опытный интриган. Прицелился сразу в двух зайцев. Правда, нажать на спусковой крючок предоставляет нам. — Олькеницкий привычным жестом поправил пенсне на переносице. — Довольно загадочный субъект — тот, кто диктовал анонимку. Я бы сказал, необычный. Судя по анонимке, старается нанести удар и по анархистам, и по германской агентуре. Это-то у меня и не выходит из головы. Раньше, до путча белочехов и образования Комуча, такую цель мог преследовать человек, которому насолили те и другие, или же, с известной натяжкой, ярый, ослепленный монархист, жаждущий, во-первых, чтобы бывшая царская казна осталась в целости и сохранности, дабы потом прибрать ее к рукам и, во-вторых, отомстить кайзеровской агентуре за то, что она подкапывала под фундамент империи и тем самым способствовала в какой-то степени краху императорской власти. Но это все из области предположений.
Олькеницкий встал и повернулся к географической карте, что висела на стене за его спиной. Вкратце рассказав ему о вспыхнувших мятежах в стране, об опасностях, которые надвигались к Казани с востока и Нижней Волги, он вернулся к прежней теме:
— В этой ситуации положение меняется: путчисты конечно же хотят вывести из строя пороховой завод, дабы ослабить нас, оставить без боеприпасов. Ну и, разумеется, спят и видят колоссальное казанское золото, особенно те, что движутся в нашу сторону от Самары. Вот им как раз и невыгодно, чтоб Российская казна куда-нибудь делась за пределы Казани, иначе им до нее не дотянуться. Надо полагать, агентура Комуча попытается воспрепятствовать всяким нашим намерениям обезопасить золотой запас, тем более вывезти в другой город. — Председатель губчека отошел от карты и встал посреди комнаты в задумчивости. — Если фронт будет приближаться к нам, положение в губернии резко обострится: притаившиеся враги, которые сейчас точат ножи, вылезут из своих нор.
В дальнейшем так и случилось, как говорил Олькеницкий. Но до тех событий еще много чего произошло. А пока Олькеницкий и Измайлов продолжали свой разговор.
— Я не исключаю, Шамиль, что этот Птухин знает, как выйти на Дардиева. И очень сомневаюсь, чтоб Птухин не знал о готовившемся покушении на Иванова. Мои сомнения усиливает поспешно готовившийся отъезд его в Царицын.
Председатель губчека прошел к столу и устало опустился на стул. Только сейчас Измайлов заметил, как осунулся он за неделю от бессонных ночей. «А ведь он работает на полный износ, — подумал Шамиль. — Год-два такой адской работы и…» Голос Олькеницкого прервал его мысль:
— Кстати, как он это объясняет?
— Он мне говорил так: дескать, когда узнал о заварухе на ипподроме, понял, что этот Северьян Савельич Серадов — темная личность, определенно связанный с какими-то подпольными бесовскими силами. А раз так, ежели ЧК не будет, говорит, спать, а она сейчас не спит, начнут разматывать клубочек-то. В конце концов это разматывание приведет ЧК к нему прямо в горницу. Тут и возьмут его, свеженького да хорошенького. Тянуть не будут — тут же определят на казенный харч, от которого ноги протянешь. Это, говорит, в лучшем случае. А по нынешним военным временам могут как следует и не разобраться. А от этой неразберихи до райских кущ, куда могут отправить на бессрочное поселение, — рукой подать. Вот, говорит, и собрался уехать от греха подальше.
— Значит, Птухин раньше не знал Серадова?