— Ух ты! — вырвалось удивление у спокойного Мурашкинцева, когда шофер показал рукой на архиерейскую дачу. — Как красиво смотрится. Знают, шельмецы, где возводить хоромы.
Все смотрели с восхищением на белокаменный дворец, опоясанный сплошной побеленной кирпичной стеной, который в жарком солнечном мареве, казалось, парил над дорогой. Слева от жилого здания золотыми маковками горели купола небольшой надворной церквушки. Гора, на которой красовались сооружения, была покрыта густой ярко-зеленой травой. А у подножия ее, недалеко от дороги, цепочкой выстроились огромные старые деревья.
С левой стороны дороги открылся глубокий овраг, где гора с половины склона оканчивалась крутым обрывом.
А справа от дороги мерцала на солнце от мелкой ряби озерная вода. В сторону огромного озера Кабан глядели и окна роскошного митрополичьего дома. Из двух левых окон второго этажа особняка вылезли и колыхались на ветру белоснежные шторы «Странно, — подумал Измайлов, — почти все окна второго этажа распахнуты, а шторы в них, как приколоченные, не шелохнутся».
Машина тем временем свернула налево на хорошо укатанную дорогу и, натужно завывая мотором, поползла на возвышенность к воротам. Шофер остановился у надвратной церкви бывшего Воскресенского монастыря. Чтобы въехать в бывшую монашескую обитель, на территории которой находилась летняя загородная резиденция казанского архиерея, нужно было открыть железные ворота, которые черной паутиной опутали церковную арку, служившую воротами. Но на воротах висел огромный, с собачью голову, замок.
— Да-а… — уныло проронил Мурашкинцев, — такой купеческий замочек и гранатой не осилишь. — И он махнул рукой. — Давай братва, сметайся на грешную землю. Видать, владыка не велел никого пущать. — Образованный Мурашкинцев любил употреблять в своей речи всякие простонародные словечки. — Это вам не трактир, судари, не то б каждый обыватель восхотел сюды.
Он махнул рукой, приглашая всех перелезть через кирпичную ограду, верх которой окаймлялся железными листами, окрашенными зеленой краской.
Когда они оказались во дворе, Измайлова поразила открывшаяся взору красота. То был конечно же не просто двор, а настоящий, прекрасно ухоженный парк с аккуратными аллеями, цветочными клумбами, кудрявыми липами и фонтаном, серебристые струи которого, образуя причудливые узоры, сверкали на солнце всеми цветами радуги. Слева ослепительно белел особняк митрополита, а справа, неподалеку от миниатюрной церквушки, по липовой аллее величаво шествовали павлины.
Мурашкинцев присвистнул от удивления.
— Ишь ты, наши церковнички не хотят довольствоваться прекрасным потусторонним миром, не ждут, когда их бог пошлет вкушать райские блага, а создают для себя рай прямо на грешной земле. Ох и жадюги же! Хотят одним махом заграбастать сразу оба сказочных мира, а нам, дуракам, велят терпеть и голод, и холод. Говорят, поживете всласть на том свете. А сами…
Мурашкинцев решительно зашагал к дому архиерея, подавая нужные команды своим людям. Вскоре дом был оцеплен. У парадной входной двери особняка Измайлов остановился и взглянул на переходную галерею, что возвышалась на кирпичных столбах и соединяла архиерейский особняк с церквушкой.
— Ишь как здорово сделано, — перехватив взгляд чекиста, процедил Мурашкинцев, вытаскивая из кармана наган. — И в дождь, и в снег можно пройти владыке, не замочившись, со второго этажа прямо в божий храм. Благодать, да и только. — Но тут же его глаза сузились: сотрудник угро понял, почему на этот красивый застекленный переход так мрачно глядел Измайлов. Мурашкинцев подозвал к себе одного из милиционеров и распорядился, чтобы тот встал у наружной двери в церквушку. При этом еще добавил: — Варежку не разевай, гляди, чтоб в случае чего, того самое…
Апартаменты митрополита Казанского и Свияжского они осматривали с особым тщанием, как таможенники — иностранные грузы. Заглядывали во все комнаты и дальние углы. Обыскали подвалы и чердак, но ни бандюгу Мусина, ни его дружка не нашли. Потом заглянули в монашеские кельи, что вплотную примыкали к архиерейскому корпусу, в баню и в конюшню, но и это не принесло успеха. В обеих церквушках не было ни души. Разве что в надвратную церковь притащился юродивый старичок, когда осмотр там уже закончился.
Угрюмые монахи, молча наблюдавшие за действиями представителей власти, категорически отрицали появление в их обители посторонних людей. Измайлов и Мурашкинцев в сопровождении этих божьих слуг вернулись в архиерейский дом. Мурашкинцев не столько от усталости, сколько от досады привалился к оконному косяку и шумно ткнулся лбом о раму окна, выходившего во двор. И тут он почувствовал, что на него кто-то смотрит пронизывающим взглядом. Сотрудник уголовного розыска открыл глаза и посмотрел по сторонам, потом на церковь, что находилась от него в каких-нибудь трех-четырех десятках шагов. В небольшом оконце, затянутом паутиной железной решетки, и были те большие черные глаза, что буравили его насквозь. Сотрудник милиции напряг зрение: теперь он увидел чье-то круглое моложавое лицо, украшенное пышной бородой. «Уж не отец ли Варсанофий или сам владыка? — помыслил Мурашкинцев. — Но ведь сказали, что митрополит Иаков уехал далеконько, а отец Варсонофий якобы болеет и находится в Казани под присмотром родной сестры». Так или иначе, но чья-то сытая, но злая физиономия глядела на него в упор.