— У нее есть брат?! Ты точно знаешь?
— Есть. Валерка Рудевич по кличке Тьфу. — Мусин прилег на лавку и облегченно вздохнул. — Бывший вышибала в подпольном доме терпимости Коськи Балабанова.
Митька встрепенулся:
— Он же наведет его псов на нас!
— Не наведет. Они теперь по разные стороны баррикады. Крепко поцапались, как два кобеля.
— А примирение за счет наших голов не состоится между ними? — не унимался Митька, бросая колючие взгляды на своего собеседника.
— Не состоится. — Мусин взял со стола черный сухарь и начал громко хрустеть крепкими зубами, будто голодный пес, которому кинули свежую кость. — А вообще он очень непонятный субъект.
— Стукач?! — Сабадырев резко оттолкнулся от подоконника, на котором сидел, и разок-другой прошелся по комнате.
Мусин рассказал ему, что примерно за год до революции видел Рудевича с агентом охранного отделения в отдельном номере ресторана на Большой Мещанской.
— Так… — задумчиво произнес Митька. — И что же?
— Но это не все. — Мусин разжевал кусок сухаря и добавил: — Я его видел на Ямской. Там стоит кирпичный двухэтажный дом с двумя подъездами. Так вот, на первом этаже во втором подъезде есть секретная явочная квартира казанской жандармерии. Стало быть, туда осведомители наведывались. Сведения тащили и получали инструкции от курирующих офицеров. Именно из этого подъезда и выползал брательничек нашей квартирной хозяйки. Но как на духу говорю тебе — я не видел, из какой квартиры вышел этот Рудевич. Допускаю, что это случайные совпадения. Но…
— Вот именно «но»… — передразнил его эмиссар Махно: — Человек, который стал осведомителем жандармерии, входит во вкус этой деятельности, ибо он понимает, что от него зависят некоторые события, судьбы отдельных людей. Эта деятельность для осведомителя становится со временем потребностью, если хочешь — чертой характера. Осведомители гораздо чаще готовы переметнуться к любой другой власти, чем тот, кто не освоил, не занимался этим ремеслом. Единственное, что их иногда сдерживает в предательстве, — это страх перед новой властью за старые грехи. — Сабадырев остановился перед Мусиным и махнул рукой. — Так что я ни одному из них не верю. Запросто продадут. Они и на родную мать или отца донесут.
— Видишь ли, Митенька, у него сейчас свои интересы, свои трудности. Ведь если он начнет закладывать своих бывших начальников, — а именно с них бы он начал, ежели бы переметнулся к Советам, — они б его шлепнули.
— Короче, чего он от тебя хочет?
— Сыграть роль Газраила. Иначе говоря, стать на пяток минут архангелом Михаилом.
— А кого именно прикокошить, сказал? — Сабадырев аж подался вперед, вытянув, как гусак, шею.
— Нет. Сказал, что ежели я согласен, то скажет завтра в обед.
— А как ручку будут золотить? Не за спасибо же?
— Пару новых паспортов обещал и пятьдесят рыжих гривенников.
— Рыжье, конечно, не помешает. Да и документики пригодились бы. — Митька потрогал челюсти, словно проверяя готовность их разжевать золотые монеты. — Соглашайсь, Рафаильчик, а я тебе подсоблю. Прикрою, ежели что.
Мусин криво улыбнулся, но ничего не сказал. Ведь он прекрасно понимал, что означает «прикрою». Если будет реальная опасность — Мерин смоется, не сделав ни единого выстрела. Если все в порядке — он будет тут как тут и потребует разделить гонорар.
— Прикрывать меня не надо, Митенька. Я сам справлюсь, Не впервой. А за то, что отдам чистенькую ксиву, надо будет чуток поработать.
Видя, как скривилась физиономия Сабадырева, Мусин решил увести разговор в другую сторону и неожиданно театрально чертыхнулся:
— Фу-ты. Шайтан задери! Как ни пытаюсь бороться с «блатной музыкой», тьфу ты, с воровскими жаргонами, а они, треклятые как ужи, проползают в мой лексикон. — Мусин вскочил на ноги. — А вот ты, Митя, молодец. Речуга у тебя поставлена, как у драматического актера. И жаргонами особо не балуешься. В общем, интеллигентный ты человек.
— Голубые конфетти мечешь? Оставь их какому-нибудь дураку. Они эту похвальбу, как дураки красную одежку, шибко любят. Глупца, какой бы он пост ни занимал, хлебом не корми, только похвали. Но издревле замечено: чем выше недалекий, дурной человечишко занимает пост, тем больше он нуждается в лести, потому как она служит ему верным и, пожалуй, единственным ориентиром, путеводной звездой в своих делах, в своем движении, подобно тому, как капитану служит морской маяк в определении правильности и безопасности пути. Вот этот насквозь лживый ориентир — лесть, доставляющая дураку, как опиум, короткое наслаждение, в котором возникает все больше и больше потребности, приводит в конце концов, как и пьянство, к деградации личности, к падению.