— Проходной балл к ее сердцу. Дорого все ж чертовки дерут. — Рудевич деланно-грустно покачал головой. Он налил водки в рюмки и сказал: — Если хочешь, поедем. Прихватим ее подружку, вон ту, что крайняя справа танцует. Правда, она четыре золотые монеты требует за ночку.
— Ну, а порядочные-то среди них есть? — чуть ли с не возмущением спросил его Митька.
— А как же. Есть. Только они очень дорого берут. — Рудевич осклабился. — На шармака хочешь проскочить, вроде как под ширмой искренних чувств? Не выйдет, — по слогам произнес он последнее слово. — Это ведь не институт благородных девиц, который гегемон прикрыл. Я так понимаю этот их жест — им благородных, благовоспитанных девиц не нужно. А нужны вот такие железные кадры, как эти пташки, чтоб они были общими для всех. — Рудевич нагнулся и дыхнул перегаром Митьке в лицо. — В Совдепии ведь все общее. И твою жинку в общий котел, чтоб гегемон отдыхал с ней после трудовых подвигов. Понял?!
Сабадырев махнул рукой:
— Это, Валерочка, ты хватанул через край, я ведь почитываю газетки да книженции, Я еще в… — Сабадырев хотел сказать «в университете», но вовремя спохватился, ведь он играл серого мужика со слабой грамотешкой, и продолжил так: —…в прошлом месяце вычитал, что это все выдумки их политических противников.
— А ты, голубок, часом не агент Совдепии? — Рудевич вплотную придвинулся к Митьке. — Уж больно ты их голосом воркуешь.
— Валерочка, я уважаю твой возраст. А то б я сейчас выкинул тебя в окно. — Сабадырев зло сверлил глазами своего собутыльника.
— Насчет того, кто кого выбросил бы в окошко, это еще надо поглядеть. Хоть мне полета лет, а я и поныне на татарских сабантуях всех бросаю на землю. Ну, а что касается моих слов насчет агента, то я неправ. Беру их назад.
В это время к их столу подошел русоволосый, крепко скроенный мужчина лет тридцати пяти.
— Можно к вам, господа хорошие? — Мужчина слегка склонил голову и выпрямился по-военному.
— Просим, просим, — весело отозвался Рудевич. — Заждались.
Мужчина с достоинством большого ученого присел на стул и доброжелательно улыбнулся.
Рудевич суетливо расстегнул пиджак и прожестикулировал:
— Знакомьтесь. — Он повел рукой в сторону блондина и учтиво представил: — Апанаев. Анвар Апанаев.
Сабадырев замер, аж дыхание у него перехватило: «Неужели родственник того самого богача Апанаева, что попался в батькины сети с кушем золота? А может, нет. Мало ли у татар таких фамилий».
— Кажется, наш друг слышал обо мне или о моем отце? — неожиданно, словно прочитав Митькины мысли, осведомился Апанаев.
— Слышал, — нашелся Митька. — Кто же вас в Казанской губернии не знает. Да и не только в губернии. Во всем Поволжье фамилия купца Апанаева гремела.
Когда Рудевич представил Сабадырева, отпрыск купеческого рода, довольно улыбаясь, поинтересовался:
— Почему вы, Дмитрий, решили, что я из этого самого апанаевского клана?
— Во-первых, бросается в глаза ваша благовоспитанность. Если угодно — породистость. Я имею в виду генетическую сторону… — Он хотел добавить… «о которой писал Морган», но опять вовремя спохватился. — А во-вторых, сама фамилия и то почтение, с которым вас представил наш уважаемый Валерий.
— Благодарю за добрые слова. — Апанаев приложил руку к сердцу.
А у Сабадырева промелькнула мысль: «Если бы этот холеный повеса знал, что я здесь представляю того, кто убил его отца, то уж несдобровать бы мне. Придушил бы прямо здесь, в ресторане». А вслух произнес:
— Я слышал, что ваш отчий дом Совдеп превратил в казарму?
Улыбка у Апанаева исчезла, словно сдуло ветром. Теперь его красивое лицо было непроницаемым, а в глазах мелькнули недобрые огоньки. Он ничего не ответил, лишь слегка кивнул головой. И Митька понял, что задел его больную рану.
— Вы, братцы, пока побеседуйте, — Рудевич встал из-за стола, — я слетаю в будуар Зинули-кисули, одной из четырех матрешек. Застолблю к ней очередь да взнос любви внесу. — И он быстро, с ловкостью опытного официанта, замелькал между праздными столами.
Как только танцовщицы спорхнули со сцены и исчезли за дверью, оркестр начал исполнять какое-то незнакомое душещипательное танго. Задвигались стулья, зашаркали пьяные ноги, зазвенели бокалы — это некоторые отдыхающие заоригинальничали: танцуя, на ходу чокались и пили. Донесся звон разбитых бокалов и громкий смех: «На счастье, мои ангелочки».
С крайнего стола у лестницы пьяный матрос заорал на весь зал, будто подавал на палубе корабля команду своим собутыльникам в штормовую погоду: «Гуляй, рванина, от рубля и выше! А лучше бесплатно, кукиш всем. Революция все оплатит! Не зря же мы за нее бились!»