«Во, до чего дошло, — усмехнулся про себя Митька, — что даже в ресторанах мужики начали предаваться, как любви, как чувственным вожделениям к своим близким, — схоластической болтовне. Может, этот Апанаев опупел после конфискации дома и всего имущества, ведь многие люди после таких ударов судьбы, вдоволь напереживавшись, подаются во всеохватывающее лоно житейской философии или с головой окунаются в омут религии, либо посвящают себя борьбе со своими врагами. И лишь редко кто живет тихо, как мышка-норушка, правда, время от времени попискивая от жалости ко всему, что безвозвратно потеряно».
— Я как-то читала в одном журнале, что в Африке в некоторых племенах за измену жены бьют бамбуковыми палками ее мужа, — негромко высказалась Дильбара лишь для того, чтобы поддержать разговор, ведь Анвар Апанаев понравился ей.
Рудевич громко заржал:
— Вот это дело! Вот это правильно!
— А я вот не пойму, за что их бьют, — пожала плечами молодая вдова. — Они-то чем виноваты?
— Как это «чем виноваты»? — разводя руками, заговорил Рудевич. — Виноваты тем, что ленятся мужья-подлецы, не исполняют должным образом своих непосредственных обязанностей. Вот бедные женушки и вынуждены ходить на сторону, обращаться за помощью к другим мужчинам-труженикам. — Рудевич осклабился и, довольный собой, прибавил: — Ну и при этом они невольно нарушают устоявшиеся семейные и общинные нравы. И все это безобразие, таким образом, происходит из-за лености мужей. Вот за это их и колотят палками до полусмерти. И правильно делают. И у нас, в матушке-России это надо узаконить. Это важное дело прохлопал ушами Николай Второй.
— Если бы он ввел такой обычай в Российской империи, так, чтобы колотить всех его подданных рогоносцев, не хватило бы никаких палок, — встрял в разговор Сабадырев. — С него самого и надо бы экзекуции начинать. Ведь Гришка Распутин с царицей Александрой Федоровной эвон как долго познавали в уединениях, что запретный плод сладок. Вся Россия об этом говорила.
— Митенька, добрый ты молодец, — начал было насмешливым голоском Рудевич, — и тебя бы, тое самое…
Но Апанаев красноречиво приложил палец к губам и покачал головой: дескать, не надо унижать и озлоблять его.
Митька конечно же все понял и зло глянул на Рудевича, но промолчал.
«Что же этот Апанаев хочет мне предложить? — подумал Сабадырев, гася вспыхнувшую в душе обиду. — Мокрое дело? Вряд ли. Он не похож на члена тайной заговорщической организации. Слишком для этого образован и богат. А богат ли? Ведь конфискация — это второй пожар. Если папаша оставил крупное состояние — он не будет ломать копья, рискуя красивой головой. Это уж точно. И кажется, умен». Тут ему невольно пришли в голову слова дядюшки Евлампия, который часто повторял, что самый первый признак ума в человеке не столько в том, как он реально оценит складывающуюся ситуацию, сколько в том, как быстро узреет умных людей и дураков, с которыми он сталкивается при анализе этой обстановки.
После этого своеобразного психологического допинга настроение у Митьки улучшилось, и ему захотелось даже запеть.
Вдруг ресторанный гвалт несколько спал, послышался шепот, восхищенные возгласы. За столами многие начали крутить головой и всматриваться в ярко разодетую парочку, которая чинно шествовала от лестницы к единственному свободному столику, что стоял в самом центре зала.
«Благотич. Майор Благотич», — пронесся по залу шепот.
На офицерском кителе командира сербского батальона Благотича красовался ярко-красный бант размером с лошадиную голову, а на шее был повязан белый, как снег шелковый шарф, эффектно выглядывавший из-под мундира. А его спутница — высокая красивая шатенка с широкими бедрами — шла вихляющейся походкой, и подол ее длинного голубого платья резко колыхался, точно на сильном ветру. Глубоко декольтированное платье обнажало ее беломраморное тело. Многие мужчины, особенно матросы-анархисты, позабыв о своих подругах, глядели, как голодные хищники на добычу, на ее предельно обнаженную спину и руки, на высокие полные груди, лишь наполовину прикрытые материей.
«Мария Нагая», — пронеслось по столикам.
— Это что, — кивнул головой Апанаев в сторону явившейся, точно богиня красоты, полуобнаженной шатенки, — официально воскресшая восьмая жена царя Ивана Грозного, которую он сослал с царевичем Дмитрием в Углич?
Рудевич с серьезным видом покачал головой:
— Царица Мария Нагая, кабы воскресла, побоялась бы выставлять напоказ свои даже нетленные мощи под обжигающе-испепеляющие взгляды пьяного мужичья, смахивающего на хищное воронье. Того и гляди, склюют в мгновение ока.