Дочь министра внутренних дел Макарова в то время была уже замужем за подпоручиком лейб-гвардии Измайловского полка Алексеем Нагим, происходившим из того самого знатного старинного рода, что некогда породнился с царским родом, с Иваном Грозным. Но замужество Марии Макаровой за Нагим почти ничего не изменило в жизни этой особы. Она как была статс-дамой при этой великой княгине, так и осталась, с теми же щекотливо-сомнительными обязанностями для замужней женщины, которые исполняла в свое время особая статс-дама при императрице Екатерине Второй, когда подыскивала для своей могущественной патронессы очередного любовника. Вернее, подыскивали другие, а испытывала их в постели эта самая статс-дама, после чего, как говорится, накладывала резолюцию, которая решала судьбу очередного гладиатора: пускать его в покои в объятия Екатерины или нет.
Дильбара усмехнулась, но ничего не сказала.
— Да неужто такое было?! — засомневался Сабадырев, отставляя от себя бокал, в который то и дело подливал крепкие напитки Рудевич. — Это я еще в детстве слыхал как анекдот, как изустное охальство, как творчество похабной толпы.
— Нет, Митенька, это не охальство толпы, а охальство похабного царского двора, — спокойно, как бы между прочим, возразил Апанаев. Он подлил вина Дильбаре, но сам пить не стал. — Я как-то читал одну книжку, изданную в Лондоне в середине прошлого века, под названием «О повреждении нравов в России», дак там прямо было написано об этом.
— Ну, мало ли что могут понаписать про нас иностранцы, — заметила Дильбара, глядя на пенящееся в бокале вино.
— Смею заверить, что ее написали русские авторы. — Апанаев наморщил лоб и мило улыбнулся молодой женщине. — Автор этой книги князь Щербатов, довольно известный царедворец. Почти полтора десятка лет был важным сановником в свите Екатерины Второй. И конечно же обо всем прекрасно знал не понаслышке. Ну, а предисловие к этой книге написал сам Герцен под татарским псевдонимом Искандер. Кстати, и Герцен подтверждал, что после испытания статс-дамой удостоенного водворяли во дворец. А предшественнику давали отступное — тысяч пять крестьян, покрывали бриллиантами (пуговицы Ланского стоили восемьдесят тысяч рублей серебром), звездами, лентами. Что же касается нового любовника, то сама императрица везла его показывать в оперу; предупрежденная публика ломилась в театр и втридорога платила, чтобы посмотреть нового наложника.
— Стало быть, эта императрица не уподоблялась кавказской царице Тамаре, которая каждого очередного возлюбленного сбрасывала в пропасть? — осведомилась Дильбара, не поднимая глаз.
— Нет, матушка Екатерина была не такой. Она по-матерински жалела, как своих детей, всех, кто был с ней близок. — Апанаев впился взглядом в Дильбару и спросил ее: — Какая из этих двух цариц больше тебе по душе?
Дильбара пожала плечами и отвернулась.
— Добрые молодцы, мы отклоняемся в сторону, — проронил Рудевич, — не пора ли нам заняться тем, чем положено заниматься в ресторане? Почему-то никто как следует не закусывает и не пьет. — Он сделал жест рукой. — Дильбара, Митя, прошу…
«Хотят подпоить, — подумал Сабадырев. — Мне все время подливают, а сами почти не пьют. Почему? Видимо, потому, что хотят как следует рассмотреть через бутылочную призму. От пьяного, как от дурака, несет не только сивухой, но и разной словесной вонью которая позволяет быстро понять степень нравственного падение человека. Да и вся эта говорильня про царей, о женщинах и любовных интригах давно минувших дней — это все не случайно, — догадался Митька. — Хотят основательно понять, что у меня за душой на что реально гожусь в их делах. Но что у них за дела?»