«Ишь как соловьем заливается, разбойник, — неприязненно подумал Митька. — А сам вперил свои гляделки в Тоську, того и гляди, утащит, как серый волк свою добычу. Очень неприятный тип».
Уже под занавес ресторанного застолья Рудевич, дабы показать свою осведомленность, доверительно сообщил, что этот ресторан не сегодня завтра закрывается. Здесь, в номерах, будет размещен штаб Восточного фронта.
Он посмотрел по сторонам и, пригнувшись к столу, прошептал:
— Поволжская армия Комуча движется в нашу сторону. Уже в ворота Симбирска стучится.
«Если это так, то этот прохвост связан с кем-то из военных, — отметил про себя Сабадырев. — А вообще ситуация складывается сложная, непонятная. Может, это и к лучшему». С этими мыслями Сабадырев покинул ресторан и направился пешком домой на Задне-Мещанскую.
Стояла тихая теплая ночь. Слабые дуновения ветерка беззвучно колыхали тополиную листву и приятно обдавали редких прохожих. Митька не чувствовал этого. Сердце, казалось, саднило. И все это проклятая Тоська. Никак не выходит из головы. Никак он не мог избавиться от нее, как от заразной болезни. Усилием воли он заставил себя думать о задании Махно. А оно еще ни на шаг не продвинулось вперед. Если и дальше он будет действовать так неудачно, то ему несдобровать: Махно церемониться не станет. В лучшем случае для него, Митьки, — отстранит от дел, а в худшем, что более вероятно, — уберет, в гроб заколотит. Конечно же не без помощи Тоськи и Илюхи. Они наговорят на него с три короба. Что-де шатался по кабакам, позабыв обо всем, или скажут, что дурак, вот и не исполнил батькин приказ.
Невеселые мысли, как назойливые комары, преследовали его до самого дома. И отстали только тогда, когда заметил, что рядом с крыльцом дома, куда он шел, стоял мужчина. Сабадырев прошел мимо дома, обошел соседний дом и выглянул из-за угла. Мужчины на том месте уже не было. Митька быстро обратно обошел дом и выглянул на улицу. Мужчины не было и там.
«Значит, вошел в дом! — решил он. — Но кто этот субъект?» Митька знал, что в полуподвале жили две семьи. И мужчин там не было, если, конечно, не считать одного придурка — жертвы пьяной любви. Он видел его вчера днем во дворе. О нем рассказал Митьке покойный Мусин.
Сабадырев немного постоял и решил заглянуть в окна своего дома. Пугливо озираясь, он подошел к единственному полуподвальному окну, которое еще светилось слабым светом. Но из-за занавески нельзя было ничего рассмотреть. Митька прильнул ухом к раме. Окно было без зимней рамы, и произносимые слова в комнате довольно отчетливо слышались.
— Да-да, видел, — вещал тонкий юношеский голос с каким-то странным придыханием, точно ему не хватало воздуха. — Трое их было. Трое мужчин.
Сабадырев еще плотнее прижался к стеклу. «Это уж не про нас ли? Неужели его допрашивают?»
— Наверх заходили они, — донеслись до Митькиного уха слова, — наверх, говорю. А может, и ворвались. И фамилиями, как тазами падающими, гремели.
«Что за чушь?» — Сабадырев огляделся по сторонам и снова прильнул к стеклу.
— Как их зовут? — донесся глухой мужской голос. — Кто они такие?
«Допрос! Это ж агенты угро или ЧК! — мелькнула мысль у Митьки. — Как же они вышли на нас?! Чьи же имена этот придурок назовет?!»
Тем временем юродивый отвечал:
— Два ангела — это Женька Зачатьев и Мурзагитка Беременнов. А с ними иуда — Шамселька Выкидышев. Зачатьев имеет кличку Махалай-Махалай. А Беременнова кличут Шуры-Муры…
— Хватит нести пошлую несусветность! — резко одернул юродивого глухой мужской голос.
— Руки вверх! — прозвучала команда над самым ухом Сабадырева. И в ту же секунду он почувствовал, как ствол револьвера уперся ему в поясницу.
Митька медленно поднимал руки и лихорадочно соображал, что делать. Неужели это конец? Заметив, что, кроме них, больше никого нет, анархист, резко поворачивая туловище, ударил рукой по запястью вооруженного мужчину. (Такой прием он отрабатывал своим дядюшкой Евлампием.) Митьке удалось выбить оружие из рук сыщика, и он рванул изо всех сил в глубину ночи.
— Стой! Стой, гад! — неслось ему вслед.
Грохнул выстрел, потом другой. Это в темноте отыскал револьвер сотрудник уголовного розыска.