Апанаев нарочно сказал Митьке, что в казарму они должны пойти в одиннадцать часов. Он торопил его, чтобы этот хваткий анархист не очень-то торговался с ним. Да и вообще он мало ему доверял. И, естественно, самые важные детали задуманного дела Анвар не сообщил, в том числе и конкретное место, где было спрятано золото. Все это золото Апанаев-младший видел однажды, когда его отец неожиданно изъял все свои вклады из местного Русско-Азиатского банка и привез их на тарантасе в сопровождении вооруженных ружьями родственников. Тогда, в июне девятьсот четырнадцатого года, Анвару и в голову не приходило, почему отец неожиданно отказался от банковских услуг, а вместе с ними и от больших банковских процентов, которых с лихвой хватило бы прокормить с десяток семей. Все полагались на отца, на его ум, чутье. А они никогда не подводили. Ведь Бадретдин Апанаев еще преумножил свое состояние. Купил и этот дом у богача Юнусова. А тот был настолько знатен и щедро жертвовал деньгами на общественные нужды, что городская дума назвала в его честь прилегающий к его дому участок Юнусовской площадью. Его, Анвара, предки тоже не жмотничали, тоже жертвовали.
Глядя на отчий дом, дом его беззаботного счастливого детства, дом, который сейчас нес в его сердце щемящую боль тоски, и трепетное напряжение, и вместе с тем некую враждебность, Анвар отчетливо понял, что находится в другом мире, в другой ипостаси чем это новое народившееся общество, чем этот совдеповский город. Теперь он представлял тот канувший в Лету мир, который ничего хорошего не принес простому люду. Но Апанаев находился в таком психологически сумбурном состоянии, что не мог бы четко ответить на вопрос: кто здесь пришелец из другого мира — сам он или его дом, вернее, расквартированные там красноармейцы. Теперь понятия дом и красноармейцы сливались в единое целое. Анвар только отчетливо понимал: он и красные — представители двух противоположных миров и что сегодня надлежит им встретиться, отстаивая свои интересы. Как это ни странно, но ему стало предельно ясно только сейчас — в момент смертельного риска, — что впредь любой его шаг по отстаиванию своих кровных интересов будет непременно пересекаться с представителями нового мира. И каждое такое пересечение интересов, иначе говоря, каждая встреча двух миров будет омываться чьей-то кровью. Его передернуло от этой мысли. И почему-то Анвару тут же привиделось, как на экране кинематографа, что он относится к тому самому миру, что и дочь бывшего царского министра, продажная потаскуха Мария Нагая, этот Митька-анархист с вороватыми глазами, скользкий, как медуза, жандармский прихвостень Рудевич. Тут Апанаев испытал странное ощущение, очень похожее на то, когда изменял любимой жене, вступая в интимные отношения со смазливыми шансонетками из парижских кафешантанов, будучи студентом: появилось ощущение душевной пустоты, потерянности, грусть, что пошел не по той дороге, что катишься куда-то вниз.
Анвар еще раз взглянул на свой дом, и ему показалось, что окна дома смотрят на него с какой-то укоризной. Он провел по лицу ладонью, будто хотел снять одним махом неприятные видения, и решительно зашагал к воротам, где под грубо сколоченным дощатым грибком нетерпеливо переминался с ноги на ногу часовой с винтовкой на плече.
— Пошли, — негромко бросил он Митьке на ходу.
Когда они перешли дорогу, от темного угла соседнего дома отделилась фигура мужчины с ведром, из которого торчали слесарные инструменты, обрубки труб и пакля для заделывания течи. Мужчина молча передал Митьке ведро и, пошептавшись с Апанаевым, зажег керосиновый фонарь.
Ранее, еще в доме на Сенном базаре, Сабадыреву было сказано, что его будущего напарника зовут Ибрагимом. И Апанаев, даже не представив их друг другу, коротко напутствовал: «Ну, Ибрагим и Митя, друзья мои, ни пуха ни пера вам», — и слегка подтолкнул обоих. «К черту», — еле выдавил из себя Митька и неторопливо поплелся за Ибрагимом.