В это время Амир-бабай принес чай и хрустальную вазочку с белоснежными кусками колотого сахара. И хозяин квартиры пригласил всех к столу.
Апанаев отпил глоток душистого крепкого чая и сказал:
— Я в этом подмосковном селе был и лицезрел Преображенскую церковь. Внимательно осмотрел и, можно сказать, ощупал храм, как хорошенькую податливую молодушку. И мне показалось: в одном месте храма стена непомерно, точнее, неоправданно толста. Не исключена возможность, что из этой стены — нужно только найти потайной ход — можно попасть в замаскированные тайные подземелья, где, возможно, и хранятся книжные сокровища Ивана Грозного. И еще нужно будет организовать маленькую команду, дабы произвести одну небольшую раскопку в том месте, где я тебе покажу. Управишься за один-два дня. Работы там кот наплакал.
— А когда велишь приступать?..
Апанаев объяснил, что все зависит от того, как пойдут дела с подкопом под банк. Если на след нападет ЧК — сразу и поедешь. Если все пойдет здесь как надо, то двинешь в Подмосковье после экспроприации…
…Лишь к полудню завершился весь этот разговор Апанаева и Сабадырева. Потом они оба пошли в гостиницу «Амур», находившуюся в нижней части города недалеко от озера Кабан. Чуть позади них, будто привязанный, следовал Вагиз, телохранитель Анвара Апанаева. В вестибюле гостиницы «Амур» они пробыли четверть часа, но Рудевич, с которым Апанаев должен был встретиться, не явился. Оттуда они направились к центру города в гостиницу «Гранд-отель». Почти у порога этой трехэтажной гостиницы их негромко окликнул с противоположной стороны улицы Рудевич.
— Граждане, я уже узнавал, там нет свободных мест, — нарочно сказал он. — Надо идти в гостиницу «Совет». Тут рядышком…
«Следил за нами, змей, — подумал Сабадырев, — видимо, проверял: нет ли у нас хвоста. Прожженный тип. Но кто же из них верховодит: Апанаев или этот скользкий и эластичный, как налим, жандармский осведомитель? Похоже, купец больше нуждается в нем, потому-то Рудевич и продиктовал ему условие встречи, которое позволило этому субъекту быть какое-то время в тени, в безопасности. А мы были для клыков ЧК вроде как наживки. Иначе говоря, барометром безопасности».
Рудевич, проходя мимо, шепнул:
— Идем в «Пассаж». Я в сторонке пойду, впереди.
В «Пассаже» их ждал отдельный кабинет с богато сервированным столом, уставленным разнокалиберными бутылками. И вообще вся обстановка подчеркивала, что сей небольшой зал, — со стенами, обтянутыми розовым шелком с золотистыми цветами, с лепным потолком, с которого свисала чешская хрустальная люстра, разбрызгивавшая в затемненной шторами комнате разноцветные капельки света, — предназначен для высоких сановников и их благородных дам.
Сабадырев аж присвистнул от увиденной роскоши. Да, есть во все времена категория людей, которая шикует, жирует, веселится, насколько позволяет здоровье, несмотря ни на какие бедствия народа, ни на какой общегосударственный голод, ни на кровавые фонтаны фронтовой бойни, от которых, как в лютую стужу, мороз бежит по телу и волосы становятся дыбом, словно сосновые иголки. И Митька с любопытством смотрел на этих людей. Внешне люди как люди. На улице пройдешь и внимания не обратишь. А вот в тихих укромных уголках обжираются в три горла, слащаво кривя сытый рот, с которого ручейком струится благовонный жир, и вещают небрежно о своих делах, которые приносят солидные прибытки.
Стол был сервирован на двенадцать персон. Рядом с Сабадыревым оказалась красивая девица в глубоко декольтированном платье. Она то и дело останавливала на Митьке томные с поволокой зеленые глаза, и грудь ее высоко вздымалась, будто подчеркивая неравнодушие этой женщины к соседу. Молодая женщина больше слушала, что говорят другие. А говорил за столом больше всех Рудевич, который как придворный церемониймейстер, без суеты, деловито рассадив гостей по отведенным им местам, вежливо представил каждого из них. Обворожительную Митькину соседку звали Флорой. От нее исходил тонкий аромат французских духов, и это усиливало восприятие ее красоты. Сабадырев подумал: не иначе она из бывших петербургских благородных девиц. Благородных кровей, решил он, тут сомнений нет. Рядом с Флорой образ Тоськи, его жены, потускнел. Вот бы ее привезти в Гуляй-Поле, даже батька Махно рот бы на нее разинул. А Тоська бы от зависти и ревности слюной начала бы брызгать, охаивая ее. И Митька вдруг загорелся этой идеей. Он ощупал карманы: золото при нем, не оставлять же было его старику. Да и неизвестно, вернешься ли еще на Сенной базар. Обстановка-то в городе вон какая.