— Недаром он зашил эти бумаги в пальто, а часовому сказал, что план — у него дома, — вставил Митька, преданно глядя на батьку. — Да еще предлагал кучу золота. Конечно, за этой бумагой-планом кроется нечто большое, серьезное…
Махно подошел к двери и прислушался к тому, что происходит в коридоре (была у него такая привычка). Потом вернулся к столу.
— Обрати, Митька, внимание. Купчишка сказал часовому, что ему нужен помощник, чтобы изъять ценности, а не отыскать. Значит, он точно знал, где находятся ценности.
— Возможно, речь, батя, идет о его собственных ценностях… — робко подал голос Митька.
Махно отрицательно покачал головой.
— Бумага желтая-прежелтая, на которой изображены какие-то знаки, цифры. Этой бумаге не иначе сотня лет. И все написанное и начерченное тоже очень давнишнее. Вишь, — пододвинул к нему бумагу Махно, — тут и дураку ясно, что ее нарисовали во времена царя Гороха.
— Да, бумага и рисунки с длинной седой бородой, — вторил ему Сабадырев. — Откуда следует: здесь засекречены не богатства купца Апанаева, а какие-то другие.
— Возможно, этот купчишка и разбогател, пуская потихоньку в оборот эти ценности. А?
— Не иначе, батя. Так скорее всего и было.
Сабадырев в присутствии начальства редко высказывался. Всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Но оставаясь наедине с самим собой, Митька обычно размышлял здраво, умел принимать быстрые решения. Это и заметил в свое время его непосредственный начальник Лева Задов и об этом сообщил Махно. В операциях был дерзок. Потом Махно это и сам заметил. К тому же Сабадырев был достаточно образован, учился на судебного следователя.
Будущий следователь взял со стола пожелтевшую бумагу, посмотрел ее на свет и свистнул:
— Вот те на! Тут еще какие-то знаки просвечиваются. — Он покрутил перед глазами эту таинственную бумагу и добавил: — Наносили знаки вроде как молоком или какой-то другой мокротой.
— В общем, тут есть над чем покумекать, Митенька. — Батька взял своего подчиненного за локоть и вкрадчиво, вполголоса сказал: — Это золото должно перекочевать к нам в семейную казну. А ты лично получишь половину того, что притара… привезешь. Понял?
— Понял, батя, понял. Все сделаю. Землю грызть буду, а найду.
— Это хорошо. Хорошо говоришь, Митя. Но если забудешь, — голос Махно снизился до свистящего шепота, — из-под воды вытащу, с неба достану. Ты меня знаешь. — Он взял со стола графин, налил горилки с перцем, но пить не стал. — С сокровищами в Совдепии делать нечего. Ты не сможешь их пустить в дело. Шиковать будешь — товарищи поправят, перевоспитают… в тюряге али у стенки. Скромничать будешь — сердце кровью будет обливаться, а душа караул станет кричать. Это все одно что жить в богатой харчевне, набитой до потолка жратвой, и морить себя голодом. Долго так не протянешь. Не выдержишь. Смысл жизни теряется.
— Верно, батя. Верно, не смету так жить. Лучше не иметь в таком случае богатства. Правда, в одном пушкинском произведении изображен один скупой рыцарь, который жил лишь блеском золота. Обладание сокровищами было смыслом его жизни. В этом он находил для своей души сладостную музыку.
— Дурак. Ты опять хватаешься, как слепой в незнакомом помещении, за все, на что натыкаешься, — раздраженно произнес Махно. — Брось ты эти классические трафареты. Не все эти примеры подходят к конкретной жизни. К тому же ты не рыцарь и родового замка, где можно было бы безбоязненно хранить сокровища, не имеешь. Когда отыщешь золотишко, тебе его негде будет хранить. Это, конечно, деталь, но она имеет и другую сторону. В средние века, в которых обитали рыцари, законы феодализма, да и капитализма, защищали и защищают частную собственность. А Советы — наоборот, богатеев признают вне закона. Так что сокровища твои окажутся для тебя наказанием. Ты с ними будешь вне закона. Будешь висеть на тонкой нитке. Чуть шелохнешься и ты, соколик ясноблудный, теряя перья, полетишь в тюремную яму али прямо в преисподнюю, в ад. Этому и я подсоблю. Ты меня знаешь.