«Начальнику контрразведки
Казанского военного округа
полковнику Кузьмину А. П.
Прошу Вас установить наблюдение за Тряпкиным Михаилом, работающим (по неуточненным данным) врачом на медицинском факультете Казанского университета.
«Лишь бы этому Миргазиянову, чванливому завистнику, не поручили это дело, — с беспокойством подумал контрразведчик, — иначе он, как в стельку пьяный плотник, сработает топорно сикось-накось: того гляди, все рухнет».
Капитан Мулюков помнил, как к нему однажды пришел поручик Миргазиянов, с которым у него были чисто служебные отношения, и, уставив на него злые, застывшие, словно стеклянные глаза, проговорил холодным тоном: «Вижу, работаешь, вышел самостоятельно на агента. Но скажу тебе по-дружески: слишком уж суетишься. Я бы даже сказал, до неприличия. А посему наши коллеги по работе говорят о тебе нелестно. Ловкий, говорят, парень, проныра». Мулюков хотел было послать подальше этого «благодетельного» советчика, у которого зависть и злопыхательство к людям родились, пожалуй, вперед его, но сдержался. «Так что ты, дружок, учти это», — уже не скрывая злости, закончил Миргазиянов. «Угу, — буркнул равнодушно капитан Мулюков, которому послышались в голосе новоиспеченного „друга“ нотки угрозы, — обязательно учту».
Потом этот поручик Миргазиянов упросил начальство, чтоб его задействовали в расследовании деятельности диверсанта на пороховом заводе, которого выявил Мулюков. Поручику велено было отработать агентурные связи этого диверсанта со связником, с его резидентом.
Капитан не только интуитивно чувствовал, что существует фигура резидента германской агентурной сети, но и, логически анализируя разрозненные факты и обстоятельства, приходил к этому выводу. Свои соображения по этому поводу он направил в виде докладной записки своему непосредственному начальнику полковнику Кузьмину — старому петроградскому интеллигенту, который больше жил воспоминаниями о милом добром старом времени, чем сегодняшним днем. Видимо, как полагал Мулюков, полковник и удержался в своем кресле при новых властях именно за это свое качество — безвредность для окружающих. Но многие не хотели видеть, что эта безвредность распространялась, по существу, и на врагов матушки-России, на германскую агентуру. Он напоминал дряхлого слепого кота без зубов и когтей, которому доверили охранять от мышей амбар с продуктами.
Помнится, когда Мулюков обосновывал свои выводы насчет того, что в Казани окопался резидент немецкой агентурной сети всего Среднего и Нижнего Поволжья, полковник Кузьмин после некоторого раздумья согласился с ним. И пообещал все это довести до сведения высокого начальства, не исключая и петроградского. Этот разговор состоялся осенью, в конце сентября. Еще дважды вызывал его к себе полковник Кузьмин, уточняя разные детали его доклада. Но прошел месяц с лишним, как состоялся последний разговор о перспективах и приемах борьбы с иностранной агентурой, а сдвигов в этом вопросе не было. Возможно, что полковник никому и не докладывал о его соображениях. Особенно после того как незримая нитка, тянувшаяся от диверсанта с порохового завода к его связнику, оборвалась.
Мулюков считал, что они поторопились с арестом агента. А самая главная причина неудачи, как полагал он, в топорных, необдуманных действиях Миргазиянова, который, движимый болезненно раздутым честолюбием, желанием отличиться, как средневековый рыцарь бросился с открытым забралом на крепость кожевенного завода — именно там работал Перинов Семен, мнимый агент. После открытого появления в заводской конторе как представитель контрразведывательных органов, Миргазиянов через несколько дней вновь там объявился, но уже для того, чтобы арестовать Перинова. Свои действия он ни с кем не согласовал. Потом, после неудачи, Миргазиянов объяснял свои действия так: он специально появился в открытую на заводе, чтобы спровоцировать, заставить действовать Перинова. Иначе говоря, хотел заставить его раскрыться. А заодно проследить связи Перинова со своим резидентом, ведь он должен же был в сложившейся ситуации связаться с ним.