Днем вооруженные винтовками рабочие, революционные солдаты и матросы волжской флотилии заняли без единого выстрела и городскую тюрьму. Возглавлял всю эту группу светловолосый мужчина средних лет в черном бешмете. Охрана, не оказывая сопротивления, сложила оружие и поспешила удалиться восвояси. Когда солдатские сапоги загромыхали под кирпичными сводами тюремного коридора, напуганные надзиратели, понимая, что происходит, шарахнулись к выходу, но дорогу им преградили вооруженные рабочие и велели идти по своим местам.
В первые же минуты, когда до заключенных начали доноситься из коридора беспокойные возгласы надзирателей, какая-то непонятная возня и суета, в камере, где сидел Измайлов, наступила мертвая тишина. Никто из заключенных ничего хорошего для себя не ждал. Неожиданно донесшаяся до узников, и без того напуганных, частая дробь множества ног тотчас бросила многих в пучину страха. Кто-то тоскливым, дрожащим, скрипучим голосом проблеял:
— Кажись, конвой поспешает за смертниками. В расход пущать будут. Военно-полевой суд-то, чай, кучу дел проштампелевал.
— Не-е… Ет што-то другое. За восемь-то месяцев отсидки я ышо не слыхивал эдакого шума. Може, свара какая вышла, — настороженно высказал предположение сивобородый мужичонка в грязно-серой косоворотке без пуговиц. — А може, нас усех того… на каторгу. Ох-хо-хо, осенью да по себирскому трахту в наших обувках-то дело гибельное. Загнемся вусе ышо до Уралу…
Железная дверь с громким скрежетом распахнулась, и в узком каменном проеме предстал перед заключенными огромного роста широкоплечий матрос, опоясанный крест-накрест пулеметной лентой и с серебристыми ручными гранатами на широком черном ремне.
— А ну, братва, сыпь отседа все наверх, на палубу.
Заключенные от неожиданности замерли: такое чудо не могло присниться и в счастливом сне.
— Свистка боцманского ждете, что ли, или не хотите уходить из зарешеченного трюма? — ухмыльнулся матрос и небрежно цокнул об пол кованым прикладом винтовки.
Тут все обитатели этой темной сырой камеры разом хлынули к дверям. Уже через минуту там почти никого не осталось. Только Шамиль Измайлов медленно, покачиваясь, как изрядно захмелевший гуляка, тащился к двери.
— Это кто ж тебя так покантовал, братишка?
— Надзиратели да охранники, — вяло ответил Измайлов.
— Это за что же? — осведомился светловолосый мужчина, появившийся в дверях. Матрос тотчас принял учтивую позу, как будто ему подали команду «смирно».
Голос показался Шамилю знакомым. Он поднял голову — и вздрогнул: перед ним стоял большевик Соловьев Василий Николаевич, с которым свела его судьба в сентябре на чистопольском базаре. Но Соловьев его не узнал. Да это было и немудрено. Лицо юноши сплошь покрывали синяки, кровоподтеки и ссадины.
— Здравствуйте, Василий Николаевич! — тихо поприветствовал Шамиль своего товарища.
Соловьев в недоумении глянул на заключенного и удивленно спросил:
— Вы меня знаете?
— Василий Николаевич, это я. Измайлов Шамиль. Помните, мы с вами…
— Голубчик ты мой! — жалостливо вскричал, казалось, невозмутимый командир. — Как же, как же, мой дорогой друг. Помню, Шамиль, все помню. — Соловьев обнял юношу. — Ты уж, Шамиль, не обижайся на меня. — Он хотел сказать Шамилю, что он его не узнал, но не захотел его расстраивать, а лишь пробурчал: — Этот дворец печали и горя плохо освещен. А зрение у меня не очень…
Матрос почтительно глянул на юношу, потом на своего командира и пробасил:
— Треба, товарищ командир, расчетец произвести, за борт надобно выкинуть этих шмакодявок, — и он тут же выскочил в коридор.
— Давно ты тут? — сочувственно, с жалостью спросил Василий Николаевич своего юного друга. И тут же чуть ли не с испугом: — Уж не из-за меня ли?!
Шамиль отрицательно покачал головой:
— Нет-нет, Василий Николаевич, не из-за вас… Тут полковника задавили… Да еще один купец поклеп настрочил… Вот и хотели все на меня…
В коридоре кто-то завизжал, запричитал испуганным тонким голосом. Тотчас появился знакомый матрос, который тащил сразу двух надзирателей. Одного из них он ухватил за ухо, а другого за шкирку.
— Эти шмакодявки хотели смыться. Не они ли тебя, браток, тронули? — обратился он к юноше.
Измайлов признал своих мучителей и кивнул головой: «Они самые».
И не успел Соловьев сказать, что за зверства надзиратели предстанут перед народным судом, как матрос взмахнул огромными, как молоты, кулачищами и… один за другим оба надзирателя оказались на полу.